– Вот так-то. Теперь ты вылитая kuwanyauma.

– А это что значит?

– Это бабочка, раскрывшая свои красивые крылышки.

Рутэнн накидывает Софи на плечи шаль и обматывает ей ноги бинтами – такие импровизированные мокасины.

– Замечательно! – говорит она. – Готово.

Сегодня она повезет нас в музей Херда, где состоится большой фестиваль. Машина под завязку набита старыми настольными играми, сломанными часами, ручками с пустыми ампулами и вазами с фишками и жетонами. «Вам все равно заняться нечем, – сказала она нам, – а мне понадобится помощь».

Через час мы с Софи стоим на лужайке у музея в окружении барахла Рутэнн, пока она бродит среди потенциальных покупателей, периодически распахивая свой обвешанный куклами плащ. Все, прихлебывая воду из бутылок и уминая гренки по четыре доллара за штуку, расселись на складных стульях или на подстилках. В круглом тенте у павильона несколько мужчин склонились над гигантским барабаном; их голоса сплетаются воедино и улетают в небо.

Здесь немало белых зевак, но в основном публика состоит из индейцев. Одеты они как придется: от национальных костюмов до джинсов и звездно-полосатых футболок. У некоторых мужчин волосы заплетены в косички и хвосты. Все улыбаются. Я замечаю девочек, у которых волосы заплетены точно так же, как у Софи.

В центр круга выходит танцор.

– Дамы и господа, – объявляет конферансье, – поприветствуйте Дерека Дир'а из Сиполови, что на земле хопи!

Мальчишке на вид не больше шестнадцати. Колокольчики на его костюме позвякивают при ходьбе, плечи и руки пересекает радужная бахрома, а лоб закольцован в кожаную повязку с радужным диском посредине. Из-под набедренной повязки выглядывают облегающие шорты.

Он раскладывает на земле пять обручей, каждый примерно в два фута диаметром. Барабаны начинают бить, и мальчишка приходит в движение. Два шажка правой ногой, потом – левой, затем – не успеваю я и глазом моргнуть – он уже подбрасывает первый обруч ногой и ловит его руками.

То же самое он проделывает с оставшимися четырьмя, после чего обручи превращаются в части его тела. Он проходит сквозь два и выстраивает другие три по вертикали, хлопает верхними, как будто исполинской челюстью. Не останавливаясь, он, пританцовывая, выходит из обручей и расправляет все пять за спиной, как орел крылья. Вот он оборачивается необъезженным жеребцом, вот – змеей, а вот – бабочкой. Потом свивает податливые обручи, будто Атлант, громоздящий все больше тяжести на свои плечи, и выкатывает эту трехмерную сферу в центр арены. Под рокот барабанов он танцует последний круг – и припадает на одно колено.

Я никогда в жизни не видела ничего подобного.

– Рутэнн… – Она как раз подходит ко мне, хлопая в ладоши. – Это было потрясающе. Это…

– Пойдем к нему.

Она проталкивается сквозь толпу, пока мы не оказываемся у павильона барабанщиков. Вспотевший мальчуган ест питательный батончик. Приглядевшись, я понимаю, что радуга на его костюме – это пришитые вручную ленты. Рутэнн беспардонно хватает мальчика за рукав.

– Только взгляни, на ниточке все держится! – журит его она. – Твоей маме не мешало бы научиться шить.

Мальчишка расплывается в улыбке.

– Может, тетя сможет починить… Хотя она слишком занята своим бизнесом, чтобы обращать внимание на таких, как я. – Он обнимает Рутэнн. – Или, может, ты захватила нитку и иголку с собой?

Почему она не сказала, что этот гениальный танцор – ее племянник? Рутэнн отступает назад, чтобы оценить его во всей красе.

– Вылитый отец! – заключает она, и улыбка снова разрезает его лицо пополам. – Дерек, это Софи и Делия, ïkwaatsi.

Я пожимаю ему руку.

– Ты бесподобно танцевал!

Софи пытается поддеть обруч ногой. Тот подлетает на пару дюймов, а Дерек смеется.

– О, уже появились поклонницы!

– И не самые, доложу тебе, плохие, – говорит Рутэнн.

– Как поживаешь, тетя? Мама сказала… Она говорила, что ты ходила в поликлинику для индейцев.

По лицу Рутэнн пробегает тень, я с трудом успеваю ее заметить.

– Хватит обо мне. Лучше скажи, ставить на твою победу?

– Я даже не уверен, что в этом году буду участвовать, – отвечает Дерек. – Не было времени на тренировки. Столько всего случилось, сама понимаешь…

Рутэнн легонько толкает его в плечо и указывает куда-то в небо. На безупречно голубом фоне видна кургузая тучка.

– Думаю, это твой папа пришел убедиться, что ты не подкачаешь.

Дерек пристально смотрит в небо.

– Может быть.

Пока он объясняет Софи, как. подбрасывать обруч одной ногой, Рутэнн рассказывает, что ее шурин, отец Дерека, погиб в Ираке одним из первых. Согласно традиции хопи, его тело должны были прислать обратно в Америку на четвертый день. Однако вертолет с останками сбили, поэтому груз доставили только через шесть дней после его смерти. Родственники старались как могли: вымыли ему волосы экстрактом юкки, набили полный рот еды, чтобы он не голодал сложили все его личное имущество в могилу, – но все же с двухдневным опозданием. Они очень переживали, сможет ли он благополучно проделать положенный путь.

– Мы все ждали и ждали, – рассказывает Рутэнн, – и наконец, перед самым наступлением темноты, пошел дождь. Не везде – только над домом моей сестры, над ее полями и перед тем зданием, где завербовался мой шурин. Так мы поняли, что он все же добрался до следующего мира.

Я гляжу на тучу, в которой она узнала своего шурина.

– А что случается с теми, которые не добрались?

– Они блуждают по нашему миру, – отвечает Рутэнн.

Я подставляю ладонь и пытаюсь убедить себя, что ловлю дождевую каплю.

– Рутэнн, – спрашиваю я на обратном пути, – а почему ты живешь в Месе?

– Потому что Феникс – это тихое болото, а я люблю драйв!

– Нет, серьезно! – Я смотрю в зеркальце заднего вида, чтобы убедиться, что Софи не проснулась. – Я и не знала, что у тебя поблизости живут родственники.

– А почему люди вообще переезжают в такие места? – пожимает она плечами. – Потому что больше некуда податься.

– Ты никогда туда не ездишь?

– Езжу. Когда хочу вспомнить, откуда я родом, и понять, куда двигаюсь.

Может, и мне туда съездить, думаю я.

– Ты ни разу не спрашивала, зачем я приехала в Аризону.

– Я так рассудила: захочешь – сама расскажешь.

Я не свожу глаз с дороги.

– Когда я была еще совсем маленькой, меня похитил родной отец. Он сказал, что мама погибла в аварии, и увез меня из Аризоны в Нью-Гэмпшир. Сейчас он сидит в тюрьме в Фениксе. Еще неделю назад я ничего об этом не знала. Не знала, что моя мать жива. Я даже не знала, как меня по-настоящему зовут.

Рутэнн оглядывается на заднее сиденье, где Софи улиткой свернулась под боком у Греты.

– А почему ты решила назвать ее Софи?

– Ну… просто понравилось имя.

– В то утро, когда моя дочь должна была получить имя, каждая из ее тетушек предложила свой вариант. Ее отец был из Povolnyam – из Клана Бабочек, так что все имена были так или иначе с этим связаны: Polikwaptiwa – это Бабочка, Сидящая На Цветке, Tuwahoima – это Гусеница Превращается В Бабочку, Talasveniuma – Бабочка, Несущая Пыльцу На Крыльях. Но бабушка выбрала имя Kuwanyawna – Бабочка, Раскрывающая Красивые Крылья. Она дождалась рассвета и отнесла Kuwanyawna знакомиться с духами.

– У тебя есть дочь? – поражаюсь я.

– Назвали ее в честь отцовского клана, но принадлежала она мне, – говорит Рутэнн, пожимая плечами. – После обряда инициации ее называли уже иначе. В школе учителя обращались к ней «Луиза». Я к чему веду: имя – это, по сути, не так уж важно.

– И чем занимается твоя дочь? – не унимаюсь я. – Где она живет?

– Ее давно уже нет. Луиза так и не смогла понять, что «ходи» – это не описание человека, но его дорога. – Рутэнн тяжело вздыхает. – Я скучаю по ней.

Сквозь ветровое стекло я вижу облака, тянущиеся вдоль горизонта. Я думаю о шурине Рутэнн, пролившемся дождем над семейной усадьбой.