– Прости. Я не хотела тебя огорчить.

– А я не огорчилась, – отвечает она. – Если хочешь узнать о человеке, он сам должен тебе все рассказать. Вслух. Но каждый раз рассказ чуть меняется. Он новый даже для меня.

Слова Рутэнн заставляют меня задуматься, что дебет, вероятно, далеко не всегда сходится с кредитом. Быть может величина «отнять ребенка у матери» больше, чем «отнять мать у ребенка». Быть может, «найти свое место под солнцем» не тождественно «знать, кто ты есть».

– Ты уже виделась с матерью? – спрашивает Рутэнн.

– Да. Но встреча прошла не очень удачно.

– Почему?

Я еще не готова посвятить ее в эту тайну.

– Она оказалась не такой, какой я ее представляла.

Рутэнн выглядывает в окно.

– Никто никогда не оказывается.

Из всех музеев в детстве я больше всего любила ходить в «Аквариум Новой Англии», а всем экспонатам предпочитала небольшой водоем, где можно было играть в Бога. Там были морские звезды, умевшие выплевывать собственные желудки и отращивать поврежденные щупальца. Там были анемоны, способные всю жизнь простоять на одном месте. Там были раки-отшельники, и моллюски-блюдечки, и морские водоросли. Но главное, там была красная кнопка: когда я ее нажимала, поднималась волна, вся живность смешивалась и крутилась, как одежда в стиральной машине, а после оседала снова.

Мне нравилось быть посланницей перемен, нравилось вершить судьбы одним касанием пальца. Я дожидалась, пока краб уляжется на свое место, и нажимала на кнопку еще раз. Меня восхищала мысль об обществе, где в принципе не могло быть никакого «статус кво».

Но я любила не только эту забаву. Мне также по душе был стробоскоп, вертящийся над потоком воды. Я знала, что это всего лишь обман Зрения, но все равно радовалась, что хотя бы в одном месте на планете вода может течь вспять.

Рутэнн находит для меня занятие: я помогаю ей с ее чудовищными куклами. Однажды, когда мы мастерим Барби-Разведенку – в комплекте идет катер Кена, машина Кена и его же купчая на дом, – она спрашивает:

– Чем ты занималась в Нью-Гэмпшире?

Я наклоняюсь, чтобы приклеить пуговицу, но вместо этого случайно припечатываю сумку Барби к ее лбу.

– Мы с Гретой искали людей.

Рутэнн изумленно вскидывает брови.

– Что, в полиции?

– Нет, мы просто им помогали.

– Так почему бы тебе не заняться этим здесь?

Я поднимаю глаза. «Потому что мой отец сидит в тюрьме. Потому что мне, двадцать восемь лет числившейся пропавшей без вести, стыдно теперь за свою работу».

– Грета не приучена работать в пустыне, – наугад брякаю я.

– Так приучи.

– Рутэнн, – говорю я, – сейчас не самое подходящее время.

– Это не тебе решать.

– Да ну? А кому же?

– Kuskuska. Так называются заблудшие.

Она снова берется за работу.

Может, в этот самый момент какую-то девочку насильно перевозят через границу? Какой-то мужчина застыл с лезвием над собственным запястьем? Какой-то ребенок перебросил ногу через забор, призванный оградить его от окружающего мира? Отчаявшимся обычно удается достичь цели, потому что им нечего терять. Но что, если дело в другом? Если бы в Фениксе двадцать восемь лет назад работал специалист вроде меня, разве смог бы мой отец уйти безнаказанным?

– Я могла бы развесить объявления, – говорю я Рутэнн.

Она отнимает у меня клей.

– Вот и хорошо. Потому что куклы у тебя, честно говоря, получаются хреновые.

По пути в пустыню Фиц рассказывает мне поразительные итории: о мужчине, который после пересадки сердца влюбился во французскую Ривьеру, хотя в жизни не выезжал за пределы Канзаса; о трезвеннице, которая, очнувшись с новой почкой, принялась пить ту самую марку мартини, что предпочитала донор.

– Если следовать этой логике, – возражаю я, – наши первые впечатления должны запечатлеваться прямо в глазных яблоках.

Фиц пожимает плечами.

– Может, так оно и происходит.

– В жизни ничего глупее не слышала.

– Я просто рассказываю тебе, что прочел…

– А как насчет того парня, который жил в начале века? Помнишь, он случайно воткнул себе в голову железный штырь, а когда пришел в себя, то заговорил по-киргизски…

– В этом я очень сомневаюсь, – перебивает меня Фиц. – Еще лет пять назад такой страны – Киргизстан – вообще не было на карте.

– Это неважно. Что, если воспоминания хранятся в мозгу, но совсем не обязательно соответствуют реальному опыту? Что, если мы подсоединены к целому айсбергу опытов, а наш разум – лишь верхушка этого айсберга?

– Прикольная мысль… что мы с тобой можем думать одинаково, потому что такими нас сотворила природа – едиными.

– Мы с тобой и так думаем одинаково.

– Да, но мои воспоминания об обнаженном Эрике не имели такого эффекта, как твои.

– Может, я на самом деле не помню этого дурацкого лимонного дерева. Может, у всех просто посажено по лимонному дереву в башке.

– Ага. Только вот у меня в голове – «форд» семьдесят восьмого года выпуска.

– Очень смешно…

– Если бы тебе пришлось его водить, не смеялась бы. Господи, а помнишь, как он сломался по дороге на выпускной вечер?

– Я помню, что твоя девушка тогда испачкала все платье машинным маслом. Как ее звали? Карли?…

– Кейси Босворт. И к тому моменту как мы добрались до выпускного, она уже перестала быть моей девушкой.

Я съезжаю с дороги на красную землю, усыпанную мелким гравием, и протягиваю Фицу бутылку воды и рулон туалетной бумаги.

– Ты же помнишь, что делать, верно?

Он оставит для нас с Гретой след, как оставлял сотни раз в Нью-Гэмпшире. Но поскольку это незнакомая нам территория, он будет оставлять кусочки туалетной бумаги на деревьях и кактусах, чтобы я знала, верный ли курс взяла Грета.

Фиц выходит из машины и заглядывает в окно с моей стороны.

– Мне кажется, в руководстве опущен момент с койотами.

– О койотах я бы не беспокоилась, – с елейной улыбкой отвечаю я. – Скорее, о змеях.

– Забавно.

Фиц удаляется – рыжеволосый здоровяк, который в считанные часы порозовеет, как мизинец.

– Если Грета оплошает, поезжай на юг. Я буду ждать тебя там, попивая текилу с дорожными патрульными.

– Грета не оплошает. Кстати, Фиц… – Он оборачивается, приложив ладонь ко лбу «козырьком». – Я не шутила насчет змей.

Отъезжая, я гляжу на Фица в зеркальце заднего вида. Он нервно смотрит под ноги, и я захожусь хохотом. Если вам интересно мое мнение, я отвечу так: воспоминания хранятся не в сердце, не в голове и даже не в душе, а в пространстве между двумя людьми.

По поверьям индейцев хопи, мир, в котором мы рождены, порой становится нам тесен.

Сначала была лишь тьма и Тайова – дух Солнца. Он создал Первый Мир, обитатели которого жили глубоко под землей, в пещере. Но вскоре между ними начались свары, и послал Бабушку Паучиху подготовить их к переменам.

Когда Бабушка Паучиха вывела этих существ во Второй Мир, Тайова переменил их. Из насекомых он превратил их в пушистых зверей с хвостами и перепончатыми пальцами Они радовались открывшимся просторам, но в жизни разбирались не лучше, чем раньше.

Тогда Тайова снова послал к ним Бабушку Паучиху, чтобы она вывела их в Третий Мир. Так животные превратились в людей. Они строили деревни и сажали кукурузу. Но в Третьем Мире почти всегда было холодно и темно. Бабушка Паучиха научила людей вязать одеяла и лепить глиняные горшки. Вот только на холоде глина не запекалась, а кукуруза не росла.

Однажды к людям в поле прилетела колибри, посланница Масауву – Властителя Верхнего Мира, Хранителя Места Мертвых. Птичка принесла им огонь и открыла им тайну огня.

Теперь люди могли обжигать горшки, согревать поля и готовить пищу. Какое-то время они жили мирно, но скоро среди них появились колдуны, отравлявшие неугодных соседей. Мужчины бросали поля и предавались азартным играм. Женщины дичали и забывали о собственных детях. Люди начали хвастать, будто создали себя сами, а Бога никакого нет.