Да. Всё правильно. Но только на два часа. Только на два… Чтобы не проспать, надо поставить будильник… Не забыть поставить будильник… Проснуться, и поставить будильник, чтобы не… проспать…

Проснулся Горан Бегич неведомо каким утром. Судя по времени суток, прошло никак не два часа. Но сколько? Не спросить — палата пустовала.

Ой, что ж я так разоспался? Операция-то закончилась, подумал Горан. Он выбрался из спальника и, протирая глаза пятернёй, двинулся к выходу из палаты. В коридоре тоже никого не было. Все разошлись?

Горан подошёл к двери операционной, подёргал. Заперто.

— Кто? — послышался голос Хрусталёва.

— Горан. Я только спросить. Вы не закончили?

— Нет.

— Нет?! Это ж когда вы начали?

— Давно. Не уймёшься — закончим прямо сейчас.

— Понял.

Кажется, Горан не прогадал. Вскочить через два часа было поспешным решением. Но как же обходятся без сна те четверо, в операционной? Хрусталёв, Гаевский, Шлик — и особенно, особенно Погодин. Что, если он как раз засыпает — со скальпелем в руке? Бр…

Захотелось проветриться. Горан прошёл к вестибюлю и здесь, у притвореных входных ворот — услышал любопытный диалог. Какой-то незнакомец пытался войти в больницу, рядовой Мамедов его не пускал.

— Это есть неслыханно! — кипятился пришелец. — Я есть врач в этот самый больница! Моё имя есть доктор Гроссмюллер!

— Больница в данный момент находится под контролем отряда войск МЧС Российской федерации, — рассудительно вещал Мамедов.

— Немедленно позовите сюда ваш главный командир! — не отступал немецкий доктор.

— Мой командир, к сожалению, немедленно вас принять не может.

— Я буду жаловайся!

— Жалобы и предложения, — Мамедов явно сдержал смешок, — можете направить в Министерство по чрезвычайным ситуациям Российской федерации. Это где-то в Москве, — добавил он доверительно.

Доктор в ответ на издевку процедил что-то явно нецензурное.

— Аллах милостив, — ответил на то Мамедов, — но ненавидит произносящего непристойности и сквернословящего. И не препятствует избиению шакалов, оскверняющих уста свои непотребной бранью.

Последние слова горец сопроводил характерным щелчком — снял автомат с предохранителя. У собеседника не нашлось ни возражений, ни желания ещё постоять и их выдумать.

Да что же это происходит? Горан опомнился. Настоящего врача русский солдат не подпускает к больнице. А ведь ясно: раз операция затянулась, то башенный стрелок не справляется! Надо вернуть германца.

Горан толкнул створку ворот — оказывается, заперто. Снаружи висел амбарный замок. Ничего себе! Близнец гибнущего Зорана забарабанил кулаками в ворота, крикнул:

— Мамедов, открой!

— Кто стучится? Бегич? Ну, сейчас выпущу, — часовой принялся ковыряться в замке ключом.

Когда спустя минуту Горан Бегич осторожно выглянул из-за створки ворот, уже ничто не указывало направления, в котором скрылся человек, назвавшийся доктором Гроссмюллером.

Как поглядишь на живот Зорана Бегича, так и вздрогнешь. Вздулся, что твой футбольный мяч. Помнится, замазывая его заживляющим гелем при оказании первой помощи, Погодин чуть не любовался своей работой: «забетонировал» на совесть! Упрятал все ужасы кишечного месива под слоем вещества с благопристойным запахом — и радовался, что вскрывать рану придётся кому-то другому. Вот уж не зря сказано: не рой другому яму!

Эх, знать бы заранее, что упаковываешь подарочек самому себе…

Да нет, сделал-то всё правильно. Всё, что положено при оказании первой помощи. Рану по возможности промыл, закрыл, обеспечил возможность транспортировки пациента. Предполагал, конечно, что путь в операционную будет дольше желаемого, но не до такой же степени!

Да, рана чуток нагноилась («чуток» — это юмор), но ведь не вскрывать её по дороге, в антисанитарии душного БТРа! Тогда бы Зоран уж точно концы отдал — и задолго до Березани. А с другой стороны, в животе-то у парня — разодранный кишечник, а в нём антисанитария куда похуже! И вся эта гадость бродила внутри брюшной полости, никуда не сливалась.

В дороге Погодин мог успеть несколько раз поставить дренаж. Другое дело — сперва провонял бы весь БТР, затем — привлёк бы запахом раны хищное зверьё и падальщиков со всех окрестных лесов…

А кроме того — ленился Погодин! Имел право. Ибо нечего баловать хирургов в операционных. Привыкнут, понимаешь, что башенные стрелки всё им облегчат, а они на готовенькое, да ещё с понтами.

Ну, а сами башенные стрелки — они хирурги без понтов.

Потому заткнём потуже ноздри — да и приступим. Раз, два, три!

— Скажите, Фабиан, вы часом Ниагарский водопад не видали? Нет? Ну, не много и потеряли. Ага, подставляйте тазик.

Всех впечатлило. И Шлика, и Гаевского. Даже зануда Хрусталёв не стал допытываться, видал ли ниагарский водопад сам Погодин. Кстати, видал — на репродукции картины Айвазовского.

— Кто спрашивал меня о диагнозе? — Погодин окинул притихших ассистентов покровительственным взглядом. — Никто не спросил? Всё равно отвечу: гнойный перитонит, сиречь воспаление брюшины. С осложнением в виде сепсиса, сиречь заражения крови.

Гаевский, Хрусталёв и Шлик молча внимали. Ага: главврач сказал!

Само собой, перитонит — кто бы сомневался? И фаза его развития — далеко не ранняя. Первую-то, реактивную фазу болезнь миновала ещё в БТРе — и задолго до того, как Калинин догадался, что заблудился. Вопрос в том, какая фаза идёт сейчас: токсическая, либо уже терминальная. Если последняя, может, милосерднее больного не мучить? Потому как всё равно не успеем.

Тьфу, опять гноя натекло — и откуда только берётся?

— Выживет? — Гаевский с явным сомнением потянул воздух.

— Как сказать? Вероятность остаётся. А умереть мог и в первые сутки.

Помнится, в кудрявом двадцатом веке врач по фамилии Спасокукоцкий вывел для перитонитов закономерность: операция в самые первые часы дает девяносто процентов выздоровлений, в первый день — пятьдесят, на третий — всего десять. Но для Зорана и десять процентов — роскошь.

Трудное дело — разорвать кольцо патологии, если оно уже установилось. Легче было предотвратить. Когда-то, в самом начале беды, всё зло несли в себе только клыки свиньи мутанта. Раз — и порваны кишки. Теперь свинья давно не интересна, зато кишки работают сами. Выбросили в брюшную полость своё содержимое и бактериальную флору — теперь и они могут отдохнуть, дальше по эстафете — работа кишечной палочки. Она-то и вызвала нагноение брюшины, откуда инфекция попёрла в кровяное русло — вот вам и сепсис! И за что теперь первое хвататься?

— Может, начнём? — робко спросил Фабиан Шлик.

— Пожалуй!

Оказывается, Погодин опять медлил, откладывал момент своего вмешательства в слаженный патологический конвейер. А внимание усыплял досужими мудрствованиями.

За что хвататься — и ежу понятно. Да, удаляем гной, санируем брюшную полость, но главное — устраняем причину перитонита. Это значит, не только режем, а запасаемся терпением и тупо шьём. Из тех лоскутов, которые накроила мутантская тварь, надо вновь воссоздать кишечник.

Разобраться бы только, что здесь к чему пришивать!

— Гаевский, вы пазлы когда-нибудь собирали? — с таким ироническим пафосом недолго заслужить репутацию великого комика.

— Бывало, доктор, — в тон Погодину отозвался тот.

— Значит, поможете в поиске подходящих деталей.

С этой шутки начался долгий, изматывающий процесс. Устали ноги, ныла спина. Периодически накатывал сон. Пару раз Погодин ловил себя на том, что шьёт с закрытыми глазами. В третий раз его деликатно потряс за плечо Фабиан Шлик:

— Простите, герр Погодин, этот кусочек сюда пришивать неправильно.

— Почему же?

— Потому что кишечный тракт завершится слепо.

— Да? Действительно…

Как ни хотелось «отстреляться», справиться с портняжным занятием в один присест, но увы — организм с настойчивостью потребовал отдыха. Пришлось «прервать сборку пазла на самом интересном». Отваливаясь от операционного стола, Погодин предложил: