— Если кто-то хочет продолжить шитьё — милости прошу!

— Спасибо, мы лучше дождёмся вашего пробуждения, — почти в один голос ответили ассистенты.

— Не забывайте про дренаж! — напутствовал их Погодин, а сам уже предвкушал, как он вот-вот приляжет и забудется полностью.

И да не приснится ему ни одна медицинская проблема.

Приятно бывает иногда проснуться. Глаза откроешь — а ты ещё жив.

А уже почти не ожидал с собой свидеться. Ну, с возвращением, Юрий Михайлович! Будьте в себе, как дома.

За последние неизвестно сколько дней капитан Багров уже приходил в сознание по крайней мере трижды. Ненадолго. И всё в разных местах.

То он видел себя на броне БТРа в позе раненного полководца, руководящего сражением: «Туда, туда!» — и бравые полки отвечают: «Есть!», а БТРы ползут ромбом к победе в великой битве.

То он вдруг перепрыгивал внутрь БТРа, хотя точно помнил, что сам туда не залезал. И уже никто с ним не советовался. Погодин бесцеремонно ставил свои градусники, мерил давление и даже не считал нужным сообщить командиру результат. Битва проиграна?

То бронемашина вокруг Багрова растворялась, сквозь её стенки властно просвечивали неприятельские хвойные берёзы, закрывали верхушками небеса с целью перехвата. В отсутствии очертаний БТРа дизельный его мотор тоже глох, но капитана подхватывали рядовые. И он всё равно продолжал двигаться к заветной цели, пусть лёжа в бессилии, но покуда головой вперёд, это таки обнадёживало.

Теперь на месте БТРа и берёз нарисовалась эта тёмная комната с нависающим потолком, не похожая даже близко ни на брянскую травматологию, ни на сверкающую огнями надежд еврооперационную. Стало быть, новый прыжок в иную жизненную эпоху.

Капитан Багров чувствовал себя персонажем какого-то жестокого мультипликационного фильма, где всё, что понарошку — происходит всерьёз, а жизнь порезана при монтаже на отдельные кадры. (Погодин, что ли, отвечал за монтаж?). И ритм показа кадриков ускоряется, пока из мелькающих картин не образуется одна подвижная, фатально влекущая мультяшного персонажа в окончательный штопор…

Однако, на этот раз — вроде иначе. Нет ускорения, вышибающего дух. Наоборот — чуток устаканивается. Видать, добрались, куда, хотели, раз можно теперь спокойно лежать — под этим гаденьким щелевидным окошком. Впрочем, варианта не лежать попросту нет: капитан просто впечатан в постель всем своим обесточенным телом. Слабость такая, что и головы не повернуть. Окошко, капельница, негромко гудящий серый аппарат — вот и весь наблюдаемый мир.

О! Вслед за гудением серого аппарата в наблюдаемый мир ворвались и знакомые человеческие голоса. Всё те же: Хрусталёв, Гаевский, Погодин… Что, и капитан Суздальцев тут? Значит, удалось, значит, встретились…

Багров попытался повернуть голову в сторону голосов, но — видать, сперва для того полагалось накопить энергии. Нет, не повернулась.

— …Считаю, что это должен увидеть каждый из нас, — тихо, но значительно проговорил Суздальцев, — чтобы ни у кого не осталось иллюзий, с кем мы имеем дело. Всё более чем серьёзно, и удастся ли нам выбраться…

Что такое надо увидеть? Вот Багрову теперь — даже головы не повернуть, чтобы разглядеть самого Суздальцева.

Кровь застучала в висках раненого капитана, перебивая звуки далёкого голоса. Что, что же он там показывает? Багров поднатужился и из последних сил мотнул тяжеленной головой. Успешно: голова перекатилась, появилась возможность взглянуть на противоположную сторону комнаты. Но и только: пока Багров собирался с силами, капитан Суздальцев успел увести Хрусталёва, Гаевского и Погодина в коридор, мелькнувший за приоткрытой дверью.

Опоздал! Досада ли тому виной, или сверхусилие для перемещения головы, но капитан Багров опять отключился.

Очнулся на том же месте, с головой, всё так же повёрнутой к двери. Только резко поменялось освещение — а значит, и время суток.

Четверо товарищей Багрова по оружию как ушли, так, по-видимому, и не возвращались. Вместо них в помещении оказались новые люди, среди которых капитану был знаком только один — Горан Бегич. Остальные трое облачились в белые халаты. Видать, врачи, коли не шутят.

— О, вы очнулись, капитан! — тут же окликнул Багрова знакомец Бегич, как только встретился с ним взглядом.

— Да-а… — не стал отпираться Багров. Шершавый язык его царапал по совершенно сухому нёбу. Водички бы…

— Вот и прекрасно! Мы уже волновались, но, к счастью, кризис миновал. Уважаемый доктор Гроссмюллер, — при этих словах Горана один из людей в белых халатах важно кивнул, — за этим проследил.

— Йа-йа, — согласился немецкий доктор, — вам есть очень крупно повезло. Я есть устранил грубые ошибки ваш доктор Погодин и привёл герр капитан от смерти к жизнь! Операция есть была сложная…

Под впечатлением от сложности операции доктор Гроссмюллер тут же перешёл на родной немецкий, а ещё один из «белых халатов» немедленно принялся переводить. Речь шла об ошибках при оказании первой помощи — и об умелой операции, о незнании некоторыми основ фармакологии — и о правильно выбранном курсе антибиотиков, об убогом снабжении русских больниц — и о новейшей аппаратуре из «Евролэба».

Хвастает, понял Багров. Но спаситель жизни имеет право.

Впереди расстилалось холодное болото. Сопля предупредил, что посуху дороги нет аж до самого Кабаньего острова — но профессор Щепаньски не роптал. Так уж повелось, что в России мутанты живут на труднодоступных территориях, чаще всего заболоченных. Дружишь с народом — дружи и с его ареалом обитания.

Хотя важно не переусердствовать в любви к болоту: что занадто, то не здрово. С народами дружить легче, когда их ареалы обитания тебе не нужны. Хороша ваша лужа, панове мутанты, но сидите в ней лучше сами. За дружбу мы ещё потребуем от вас земель, но — не пугайтесь, не ваших.

А вот северного соседа придётся уплотнить.

— Пшепрашу пана бывшего полковника, будем уплотнять! — прозвучало злорадно, но без особенного ликования. Сейчас, когда многое можно и вслух сказать — пропал всякий азарт. Кому говорить, если никто не обидится?

Из Березани вышли очень укороченным составом. Мало того, что разом отделались от всех русских, так оставили даже четверых своих: обоих близнецов Бегичей, Панайотова и Грдличку. Отделались от балласта, и экспедиционный отряд пошёл гораздо легче. В моральном плане, так уж точно.

Теперь их восемь, если считать с проводником. Перед профессором вышагивали по болотной тропе проводник Сопля и Карел Мантл, сзади — Братислав Хомак, Вацлав Клавичек и трое югославян. Ну, последних пан Щепаньски тоже бы с удовольствием потерял.

Да чёрт с ним, с составом экспедиции. Важно, что сам пан Кшиштоф наконец-то приближается к Столичной Елани. А в той Елани его ждёт…

— А скажите, пан профессор, какая она — Дыра? — поинтересовался Хомак.

— Дыра — она… необычна!

Разве словами опишешь?

— Как видно, эта мутантка вас впечатлила, раз вы её запомнили.

— Вы правы, Братислав. Впечатлила.

Ещё сутки, и пан профессор увидится с Дырой. Пан предвкушает радостный миг, он заранее томится наедине с нескромными желаниями и мыслями о предстоящей встрече.

— Наверное, у этой мутантки яркая внешность? — спросил Хомак.

— Не каждый Дыру сразу разглядит. Но ценитель — он понимает.

Что понимает ценитель, оставим Хомаку додумать самому. Но с «яркой внешностью» он уже дал маху. Не смазливенькие крали, а смелые воительницы идут в своих женственных желаниях до истинных краёв и пределов. И лишь такие женщины возвеличивают ценителя.

— Что я слышу, пан профессор? Вы хотите сказать, что были близки с мутанткой? О ужас, что бы сказала пани Агнешка? — на самом деле Хомак заткнулся уже после прошлой реплики, но пан Щепаньски сам прочитал все эти пошлости, оглядываясь на лицо идущего сзади коллеги.