— Минутку терпения, и я все мои умозрения без утайки вам сообщу, — с аристократической любезностью прижал руки к сердцу Чикилев. — Вот вы его давеча оборонять кинулись, как брата родного… Сознаюсь, даже расчувствовался. А ведь тут дело шиверт-навыверт выходит. Я и объясняю… — Увлекшись, он перешел поближе и, между прочим, даже пожимал руку Тани, бессильно брошенную на колени. — Именьице, положим, рядком… знаем мы эти именьица! Сады, а в садишках птичура, соловьишки всякие нащелкивают. (— Нажрутся насекомых, вот и отбарабанивают с безделья!) Воздухи пахучие, первый сорт, заметьте! Все это удручительно действует на молодого человека, женатого к тому же на женщине болезненной… Вдруг, характерно, является женщина в обольстительном виде, как божественное видение, и, задрав юбки, начинает мыть полы!..

Гнусные разглагольствования его не прекратились бы, если бы сама судьба не вмешалась в происшествие. В коридоре послышались возня, шум, даже рычание. Дверь стала медленно раскрываться. Все привстали от напряженного ожидания чего-то самого существенного. Зинкина тетенька, проснувшись от внезапной тишины, вскрикнула и перекрестилась. Чикилев поднял руку.

— Ну, вот… я вам говорил! — торжествующе произнес он.

За несколько минут перед тем Фирсов различил на тротуаре две смутные фигуры, расстановисто и неуклонно подвигавшиеся в тумане. Из-за неряшеств непогоды фирсовскому глазу представлялось, что движется одна дружная масса о четырех ногах.

— Не знаю, как не надоешь ты мне? — сказал голос, глуховатый в тумане.

— Нельзя иначе, сердце подсказывает, — превесело вторил другой. — Как-никак — родственнички, хоть и дальние. — Первый не ответил, и второй продолжал — все люди — родственнички, только конфузятся друг друга, чужими притворяются… а для правдивости даже и вредят!

Люди прошли, а Фирсов закрыл окно, с досадой заметив, что Клавдя все еще сидит у зинкиных ног, прикрытая лишь шалью. Через минуту он понял подслушанный разговор вовсе не в предположительном смысле. — Из-за спины Чикилева Зинка настойчиво мигала Тане, чтоб не особенно доверялась хитросплетениям преддомкома. Лицо танино было бледно, глаза странно блистали. Фирсов уже протянул руку к чикилевскому плечу, чтоб прекратить танину травлю, но тут дверь распахнулась, и затем ввалилась та самая куча, которую видел Фирсов под окном.

То был, разумеется, Манюкин, крайне навеселе и с расплывшимся от благодушия лицом, мокрый и неблагопристойный в отношении костюма. Дружелюбно и уверенно опирался он на руку Дмитрия Векшина, который и помогал старику сохранять приблизительную устойчивость. Этот последний был в прежней своей роскошной шубе, но уже заношенной, местами порванной и с известковыми пятнами на рукаве. Все еще не разъединяясь, они стояли посредине, и Таня запомнила навсегда глубокую, даже неприятную ясность митькина взора.

— Двойная звезда… — раскланиваясь, пролепетал Манюкин, — …шлет привет… всем ординарным! — При этом он щелкнул в митькину грудь, а потом и себя в затасканный, о двух пуговицах, жилет. — Вот и мы пришли на торжество, в самую гущу событий. Судьба играет человеком! Вытолкнули меня сейчас из одной пивнушки, стрекачем под самое сиденье… лечу и рассуждаю, что на верную гибель лечу. И вдруг ударился во что-то мокрое и мягкое и повис, повис! Вишу самым сног-сши-ба-тель-ным образом, а сам потихоньку соскальзываю вниз. А вдруг, думаю, и этот наподдаст… за осквернение! И даже любопытно мне стало, по какому месту наподдаст? Ежли по спине — так жир. Ежли по голове — так кость. А вот ежели по животу, думаю, трахнет? Поднимаю пугливые очи и во мраке несчастнейшей ночи — он! Стоит и размышляет, под дождем и в шубе. Дмитрий кричу, Егорыч, принц датский… помогите встать злосчастному Лиру! — Тут Фирсов подставил ему стул, и он сел.

Был поставлен стул и Митьке, но он сдвинулся с места и, все еще в шубе, обошел гостей, здороваясь со всеми, кроме Чикилева. Митька молчал, а голову держал низко опущенной. Только подойдя к Николке, он задержал его руку в своей, пристально всматриваясь в то место николкина лба, откуда начинаются волосы. Он припоминал старую встречу.

— Это жених мой, знакомься! — волнуясь и кусая губы, сообщила Таня. — Вот и я скоро буду Заварихина… — Ей хотелось обратить в шутку эту новость, но брат промолчал, как бы заранее не примиряясь с ее решением. С болезненной рассеянностью на лице он остановился над столом, а Манюкин все сидел как бы за непроницаемой для постороннего взгляда стеной, и красные его пальцы дрожали и бились о колено.

— Сергей Аммоныч… может, смородинки хотите? — поминутно меняясь в лице, пригласила Зинка.

— Смородина хороша, только язык немножко щиплет, — вставил Бундюков с набитым ртом и весь морщась.

— Смородину покупал я, — веско отпарировал Чикилев. — Она, действительно, острого вкуса, но откуда вам показалось, будто щиплет?..

— А разве я сказал? — испугался Бундюков. — Я совсем наоборот сказал… — Он попался на глаза Митьке и еще более законфузился.

Митька сидел весь прямой, худой и серый, но чистый и выбритый; к тарелке, поданной ему Зинкой, он почти не притронулся. Всем существом своим безмерно удаленный от происходящего, он иногда приподымал голову и вглядывался в какое-нибудь незначащее место. Таня попыталась разговорить его, выспрашивала о тюремной жизни с тем большей нежностью, что все вокруг знали о нем какую-то несправедливую правду. Ее усилия разбивались об его односложные реплики и невнимательные, замедленные кивки. Вдруг посреди танина обращения он повернулся к Манюкину и предложил ему похлебать с ним щей.

Тот задвигался, выведенный из оцепенения, и сбивчиво, по-манюкински, заговорил:

— Высосу, пожалуй, тарелочку… Пить я сегодня пил, а поесть как-то не пришлось. Извините, опять у меня перебоишки… но они пройдут! Чудно: мне на-днях вот он, сочинитель, сказал, будто у меня один глаз меньше другого. А я ему: да и у вас, Федор Федорыч, один глазок против другого как будто пошаливает. У всех нынче пошаливает… Вы, Петр Горбидоныч, не серчайте: я за свой угол заплачу: я ведь не на свои сегодня пил. Кассиры меня беглые, штук пять, угощали. Странно, хмель весь прошел, а в голове такая тяжесть, точно ударяли. Братья мои, ведь меня нынче не ударяли по голове?.. Хм, кажется, нет?.. Уж и надоел я им, а всякие штучки показывал. Лягу на живот и елозю животом взад-вперед… очень занимательно, говорят! Да вот я вам покажу сейчас номерок мой… — и он неспешно стал подыматься со стула.

— Чорт, даже глядеть на вас пакостно, — резко и с сумеречным лицом дернулся Фирсов. — Ведь не враги мы вам, чтоб вы униженьем своим унижали и нас! За вами ухаживают, чаю дали с кренделем, а вы… чорт знает, до какого градуса дошли!

— Чем же я унижаю вас? — дрожащим голосом подивился Манюкин, топорща нижнюю губу. — Позвольте, если я перед холопьями себя раскомаривал, так неужели для друзей… Не огорчайте старика!

Однако он даже попытки не сделал на пол лечь, а топтался и поглядывал на Чикилева, который от души посмеивался над причудами хмельного человека.

Впрочем, он не на Чикилева посматривал, а на его локти, и даже не на локти чикилевские… Вскоре все разъяснилось: Манюкин приблизился к столу, очень близко к Чикилеву (— и тут выяснилось, что он вовсе не так ослаб от хмеля, как прикидывался).

— …читали, что ли? — превесело осведомился он, и все мускулы его лица наперебой заиграли, причем одна половина их не поспевала за другою.

Тот сперва не понял:

— Как же, как же, вслух мы тут немножко… Я уж, характерно, давненько любопытствовал, а тут раз взял украдкой да и полистал… как преддомком. И откровенно вам скажу, Сергей Аммоныч, не ожидал! Прямо возвысили вы себя в глазах моих… слог! Прямо чорт его побери, какой слог! И смешно к тому же: читаешь, а слова так и шевелятся на бумаге… как в журнале. У вас талант, а вы на живот собираетесь ложиться. Ай, срам какой!..

— Очень, э… рад, ваше превосходительство, — посмеивался Манюкин, щупая лысую голову себе, точно была облита позором.