Затуманившимися глазами она отыскала внизу Пугеля; смутное пятно его лица было устремлено на нее из боковой ложи. На репетиции они ходили вместе: пугелево присутствие заражало ее верой в самое себя и охлаждало в ней приступы опасного озорства.

— …начинаем, Пугель! — крикнула она вниз, привстав на трапеции и пристегивая ремнями башмаки.

Она видела, как он торопливо привстал и повелительно поднял руку. Таня готова была начать солнце, когда снизу ей закричали, называя по имени.

— К вам пришли!.. — Униформист складывал руки лодочкой, чтоб пересилить ревущее эхо. Тогда, вдруг ощутив приятное изнеможение усталости, Таня отстегнула крючки и спустилась по веревке.

Ее лицо сияло, когда она проходила мимо прыгунов: их было пятеро, а шестым мальчик. Выстроившись в ряд, они шумно приветствовали ее словами и жестами. Она не понимала слов, но знала, что похвалы действительно заслужены ею. Смеясь, точно хвасталась прекрасными зубами, обнаженными до десен, она лишь повернула к ним голову, благодаря их мелкими, чуть надменными кивками. Бурная ее бодрость сменилась темной неприязнью, когда она встретила в раздевальне брата. Опять он приходил к ней с вестью, что в мире владычит неспокой, и коварная весна караулит ее в это суровое первозимье. Знаменьем неотвратимых бед стоял брат в ее мыслях. Великая его обида, которую он нес на себе, была ей чужда и непонятна. Посещения его порабощали, просьбы его угрожали, под его взглядом она, ни в чем не виновная, виновато опускала глаза. Так и теперь она стояла, поникнув головой и покорно протягивая руки к брату. (Пугель, подбежав сзади, накинул на плечи ей черный плащ.)

— Ну… пойдем куда-нибудь! — высунув руку из плаща, она взяла было его за руку, но поймала себя на неискренности и покраснела.

— Чего ты?.. — покосился Митька.

— Нет… я всегда стесняюсь, когда меня кто-нибудь видит без плаща!

— Так ведь ты же одета!

— Да, но ты так глядишь… — Она еще более смутилась и быстро побежала вверх по лесенке, в ложу, где и уселась, старательно кутаясь в плащ. — Лицо у тебя какое-то отекшее нынче! Ах, вот кстати: ко мне тут приходили и спрашивали, бываешь ли ты у меня.

— Да, меня ищут, — просто сообщил он. — Я слышал— Зинка замуж вышла?

— А тебе что: неприятно разве? — неприязненно усмехнулась Таня. (Как и Митька — в отношении к ней, она желала брату своего счастья.)

— Да нет… Это лучшее, что она могла сделать! — безразлично откликнулся он, устремляя взгляд на арену, где устанавливали головоломный цирковой аппарат.

— Партерные гимнасты, — сказала Таня, проследив направление пронырливого, незнакомого ей доселе братнего взгляда. — А ты… все попрежнему, значит?

— Граблю-то? — Его губы сузились и отползли в сторону. — Краду понемножку. Тружусь в поте лица.

— Ну, пота-то незаметно! — недобро пошутила Таня.

— Мы только раз в жизни потеем, докрасна, — значительно произнес он, вызывающе взглянув на сестру.

— Поверь, Митя, что я нисколько не виновата в этом! — дрожащим и злым голосом сказала Таня. — Может, тебе хотелось бы, чтоб и я… разделила твою участь? — Оскорбленная, она оскорбляла сама. — Некоторым это приносит душевное облегчение!

Казалось, он и сам понял мальчишескую дерзость сказанных своих слов:

— Я неприятный нынче, сам знаю. Вот и лицо тоже отекло. Нехорошо, одиноко живу, сестра: без друзей, без просветления. Меня клянут все и будут клясть, пока слезы не высохнут. А хуже всего — уважение к себе начинаю терять. Ты вот думаешь, небось, — идейная личность, павший, дескать, архангел…

— Нет, я не думаю так, — тихо заметила Таня.

— …да, да, сестра: просто вор, подлежащий истреблению. Живу от грабежа до грабежа: и не совестно, а тошно и противно. Должно быть, устал!.. Хочешь, правду за правду? Мне иногда совестно в глаза себе глядеть.

— Жаль, что только иногда, — сказала Таня и встала.

С полузакрытыми глазами он сидел, как бы прислушиваясь к разговору внутри себя. Танина реплика не произвела на него никакого впечатления. Вдруг в лице его молнийно мелькнула судорога.

— Хочешь, Танюшка, я тебе денег дам… много денег, а? Возьми и убеги от Заварихина, от судьбы своей… и от меня. Будешь жить в отдалении, ладно жить, и никто не узнает.

— Денег я твоих не возьму, Митя. Мне нужно итти домой, старик ждет. Мне как-то и сказать тебе больше нечего!

— Нет, ты сядь, сядь… — повелительно сказал он, усаживая ее на прежнее место. — Ты не подумай, что я лгу. Я все про него узнал, про Николку твоего. Должен я знать, за кого моя сестра гибнуть станет… единородная моя! — прибавил он в озлоблении. — Он вор, Танюшка, но вор с замыслами: такие всего опасней. Он деньги копит, золото, камни. Безбандерольные товары, укрывательства… — мелочно вычитывал он. — У меня сердце останавливается, едва помыслю о нем. Видно, всей природы не прокалить. После прокалки еще живучей плесень. (— Перчатка трещала в митькиных руках, перекручиваемая в жгут. —) Прости, сестра, у меня голова плохо работает: всю ночь не спал. — Он обвел мутными глазами цирк, не узнавая места.

— Пьешь, что ли?

— Нет… совсем не пью. Денег-то не возьмешь?

— Какой ты власти надо мной ищешь, Митя?

— Какой власти! — испугался он. — Счастья тебе хочу.

— Второй и последний раз говорю: мы сами найдем себе счастье. Ты за нас не бойся. Ты сам оглянись на тень свою…

Репетиционные часы оканчивались. Зимний день меркнул, не успев расцвести. Купол цирка расширился и помрачнел: страшны большие пространства, когда свет не в силах побороть ночи. Пропитанный опасностями и восторгами, он снова раскрывал свою ненасытимую пасть.

— Сестра, — шептал Митька, а та кутала ноги плащом, пряча их от митькина блуждающего взгляда. — Человечеству пастух нужен. Эх, у Доньки песни есть:

Замечательные слова, запомни. Железным ярмом опоясать ему шею и вывесть к свету. Я тут летом на мужика нагляделся: ему тоже вселюбящий отец нужен, но в полном урядницком облачении. Ведь он еще пятьсот лет без движения пролежит — руда, и какая руда!

— И пролежит, пока из нее перочинных ножичков не наделают, — враждебно вставила Таня.

— А без настоящего чабана перережутся, омерзеют, морды подымут к небу и заревут о боге: мрак идет. Обветшала человеческая порода: все зерно выколочено из снопа. Сжечь надо сноп, сестра, и нового ждать.

— Вот Николка тоже новый!

— Спорынья!.. — захохотал Митька, тиская руку сестры на малиновом барьере ложи. — Помнишь, на колосе черные такие рогульки? Выжжем спорынью, сестренка. У меня и план есть!

— Довольно, Митя: мне еще сегодня выступать… ты приходи в другой раз. — Она решительно встала, ведя отношения хотя бы и на разрыв. — Ты мне сегодня тягостен… как этот Чикилев. И ты суетлив стал, как он. — Не прощаясь, она вышла из ложи.

— И все-таки от всего хорошего, что еще осталось во мне, моего счастья желаю тебе, сестра! — горячо прошептал Митька и быстро побежал вниз по лестнице.

Таня не останавливала его. Недвижимо глядела она в черноту пустого цирка, куда уходила его уродливая и ступенчатая тень. Гнев сделал Таню почти прекрасною; на плече, откуда полусполз плащ, слабо сверкали блестки, а светлые волосы ее, распушась, походили на сияние. Сама дева-воительница позавидовала бы прямоте ее стана и нахмуренных бровей.

«Зачем он приходил и навязывал нечистые свои деньги? Зачем заискивал и был так жалок, несмотря на многожелезное свое звучание?»

Служитель в подтяжках и с лестницей на плече пробежал мимо, задев Таню потным ветром своего движения. Таня медленно обернулась к Пугелю, сидевшему на приступочке и не смевшему прервать ее волнительного раздумья.

В своей пятой главе Фирсов прямо указывал на тот взмах шашки, как на поворотный пункт в митькиной судьбе, с которого и начались душевные его злоключения. Рассказывая, что Митька отрубил лишь руку у капитана, а потом «бросил капитанские остатки в придорожную канаву, вблизи от штаба», Фирсов осквернял правду самым кощунственным образом. Самый факт отрубления руки был, конечно, фигуроватее, даже эстетичнее простого изничтожения помянутого капитана и более подходил для изящной новеллки из гражданской войны. На значительнейшее в истории событие, которому тысячи людей отдали свои лучшие силы, смотрел он, как на некоторую непревзойденную экзотику, способную порой оскорбить изысканный глаз безумственной щедростью пролитых красок.