- Вы на меня, любезный, не пяльтесь, - неожиданно свирепо прищурилась красивая дрянь. - Сейчас придут, и лично вам все скажут. Держат вот такого за приличного человека, а на поверку террорист и вообще шмондюк шмондюком. Ладно, Гру, докладывай, что с обстановкой.

Мальчишка подвинул начальнице свою амбарную книгу, негромко заговорили, склонившись над столом.

Алексей Иванович понял, что все будет хуже, чем представлялось. Не просто расстреляют. Будет иное. Позорное.

Вошли четверо. Революционный тип, развинченный, растрепанный, весь в ремнях наганов, с ним юнец в шоферской кепке, какой-то штабс-капитан, видимо ряженый, и с ним она... Глянула почти с ненавистью, сразу подошла вплотную к парте.

- Я так и знал, что вы с ними, - выговорил Алексей Иванович, думая совершенно обратное.

- Да? А я вот не догадалась, что вы "с ними". Что бегаете по улицам и убиваете людей.

Глаза у нее были все те же - малахитовые, очень запоминающиеся. Господи, а ведь и трех дней не прошло как в ресторане сидели.

- Я людей не убивал, - зарычал Алексей Иванович, пытаясь встать. - Я истреблял скверну, убивал хама. Выжигал заразу, пожирающую Россию.

Коснулась плеча, вроде бы легко, но почему-то рухнул обратно на скамью. Большевичка процедила, глядя в глаза:

- Даже не могу сказать, как мне жаль. И вас, а других еще больше. Нельзя нагибать историю в позу. Вообще нельзя, а сгибать террором еще и просто отвратительно, - резко повернулась, пошла к столу.

Они о чем-то говорили, гремела дверца несгораемого шкафа, а Алексей Иванович ничего не слышал. Она - эта, наверняка, насквозь фальшивая Екатерина Олеговна - не была актрисой и лгать глазами не умела. Недоговаривать - сколько угодно. Но не лгать. Ей действительно жаль. Словно на больного скверной болезнью глянула. Жалеет и презирает сифилитика. Получается, уже казнила.

* * *

Допрос вышел кратким. Подозреваемые, осознав, что Петр Петрович, известный в кругах боевиков как Шамонит, раскололся, упорствовать не стали. Признательные показания были получены и террористов увели. Катрин дострочила протокол, члены совместной следственной комиссии поставили подписи.

- Воля ваша, Екатерина Олеговна, но стиль и почерк у вас уж слишком... прогрессивный, - сумрачно заметил Лисицын, расписываясь.

- Это она в эмиграции дурного набралась, - объяснила товарищ Островитянская. - Ничего, потом надлежаще переоформим протокол в полном соответствии с требованиями революционного делопроизводства. С учетом пожеланий реакционной части комиссии, естественно.

- Да уж какие шутки, товарищи, - осудил Дугов. - Выглядит все это мерзко. Вот не ожидал я от вашей интеллигенции, Олег Петрович. Вроде образованные люди, а человечья жизнь им ценой в копейку.

- Я не оправдываю, но и вы поймите - их обманули, жестоко, цинично спровоцировали, - пробормотал штабс-капитан. - И учтите, что злодеяния вашей революционной группы были еще хуже, кровавее. Туда даже совсем мальчишек втянули и...

- Не время считаться, - оборотень повязала голову своей великолепной карминовой косынкой. - В больницу нужно ехать. Гру, давно доклад поступил?

- Больше часа, - мальчишка указал на стоящие перед ним на столе каминные часы. - Думаю, доложили не сразу. Юнкера там в смене.

- Понятно. Бди и кипяток принеси. Мы скоро.

Следователи вышли в шумный бурлящий коридор и двинулись к выходу. Народу на нижних этажах было как на вокзале - прибывали делегаты второго Съезда советов рабочих и солдатских депутатов, везде говорили о неудачной попытке "временных" взорвать Смольный и о колебаниях Керенского сдавать добровольно власть или не сдавать. В благоразумие Временного правительства не верили, прямо посреди коридора снаряжались пулеметные ленты.

Следственная комиссия вывалилась на освежающий свежий воздух. Автомобиль охранялся парой верных "попутных" бойцов.

- Грейтесь, товарищи, - начальственно разрешила Лоуд. - Никола, нам к Ушаковке.

- Прогрето, - заверил неколебимый шофер и газанул.

Революционные массы немедля образовали коридор, "лорин" стремительно нырнул к воротам.

- Товарищ Островитянская мотается, - пояснял в красногвардейской толпе знающий самокатчик.

В пути мысли следователей вернулись к насущному.

- Как не крути, а скандально выходит, - перекрикивая рев двигателя, настаивал Дугов. - Про третьего вашего стрелка я не знаю, а двое что у нас - уж очень известные личности. Знаменитости. И как такое народу объяснять? Ведь переколют всех сочинителей, да и инженерам сполна перепадет. Народ злой. Мне авиаторов жалко, они нам нужны будут.

- Конечно, алексеевцев расстреливали люди неизвестные, без репутации, какой с них спрос, - отвечал штабс-капитан, придерживая фуражку. - Но это не означает...

- Как это не означает?! Очень даже означает! - возмутился анархист. - Я с ликвидаторов генерала и юнкеров ответственности не снимаю, если кто-то из них жив, то сполна ответит перед судом истории. Но что прикажете с вашим знаменитыми академиком и конструктором делать? Я, между прочим, тот огромный бомбовозный аэроплан вживую видел, восхищался по наивности. А тут на тебе.

- Может не спешить с оглаской? - обернулась с переднего сидения Катрин. - Пропагандистский эффект труднопредсказуем.

- Ну, вы, Катя, скажете, - изумился Дугов. - Народ имеет полное право и должен знать. Замалчивать никак нельзя. Не при старом режиме чтоб народу в глаза врать!

- А что мы, собственно, доказательно знаем, товарищ Федор? - задумчиво напомнила оборотень. - Да, частично исполнителей мы взяли. Но кто сидел на руле? Кто придумал и подготовил это безобразие? Где голова? Нет, рано нам, товарищи, перед народом отчитываться. Недоработали! Еще и в больнице кривось-накось вышло. Как бы нам концы вообще не отчекрыжили.

- Нужно было догадаться, что безногий отец этой пострадавшей и есть искомое нами лицо. В описании конвойных казаков и э... родственницы Полковникова эта хромота фигурирует, - сказал штабс-капитан.

- Этот Филимон Блохин в штаб фабричной гвардии два карабина передал. Как раз казачьих. Это мне уже вечером рассказали, - неохотно признался Дугов. - Но хромота и одноногость - разные недуги. Кто мог знать...

- Теперь, может, и вообще не узнаем, - предрекла товарищ Островитянская. - Если этого Филимона действительно убили, то всё, приплыли.

* * *

Следственная комиссия не знала, да и не могла знать, что все было совсем иначе. Не Филимона-Гаоляна убили. Это он не убил.

Гаолян повторно вернулся в больницу поздно вечером. До этого побывал дома, полюбовался на разор и выбитое окно. Керосиновую лампу сперли, в сундуке тоже кто-то покопался. Кровь на полу... ну, это дело обыкновенное, Глашка замоет и выскоблит, она в этих делах упрямая.

О себе думать было незачем - раз на след вышли, значит доберутся. Был бы на двух ногах, можно было бы в бега пуститься, в Сибирь или дальше. Но с этакой приметой и равновесием...

Утеряно равновесие. Что-то не то наделали. Прав был Андрей-Лев. И Борьку жаль - его бы лихость, да на какое-то хорошее дело. Чтоб вырос, осмыслил, что да как. Но припозднившимися сожаленьями дело не исправишь. Кончилась боевая группа.

В мастерскую Гаолян не пошел - к инженеру приводить неприятности было незачем. У Андрея шанс выкрутиться все еще есть, пусть и небольшой. Идти в Смольный и добиваться встречи с Центром смысла не имелось. Окрепло подозрение, что там о действиях боевиков ничего не знают, кто-то без приказа работал, втемную, и цель этой самой работы не очень-то и поймешь. Ладно, пустое, что сделано, то сделано...

Филимон зашел в чайную и "разговелся". После огромного перерыва водка - дрянная, из чайничка - не порадовала. Словно разжиженного куриного дерьма глотнул. Гаолян через силу допил и никакого облегчения не получилось. Словно в полусне шатался по улицам, покупал что-то на гостинцы в больничку. Смутно все было, хотелось сесть прямо на панель, задремать. Это да, еще и шапку перед собой на мостовую бросить - подайте калеке убогому, убивцу неразумному.