- Совсем не в меня, - пожаловался компаньонам лавочник, - руки умелые, а к торговле не прилежает. Чуть что - в драку. Видно, пошел в покойную жену. У неё в дальней родне были воины, мне на горе... Не соблаговолите дать свой меч на примерку, господин?

Федор вытащил меч, положил на прилавок. Малец, восхищенно полыхнув глазами, взял оружие, быстро примерил. Пилой опилил деревянные плашки заготовки ножен, обернул в кожу, и начал аккуратно зашивать основу.

- Значит, душа к торговле у тебя не лежит, малец? - Спросил Федор, усевшись на прилавок.

- Нет господин, - споро работая иглой, кивнул маленький работник.

- Может быть, хочешь стать воином? - Спросил Федор.

- Хочу! - Полыхнул глазами мальчонка.

- Молодец, парень! - Хлопнул кулаком по прилавку Федор. - Правда! Бросай это подлое торгашье дело. Мужчину должен кормить настоящий труд; - плуг или меч. Как подрастешь, - отправляйся в Романию. У василевса в войске служит много смелых армян. Чем черт не шутит, может ты даже сам станешь императором.

Владелец лавки хотел что-то протестующе гукнуть, но глянув на раздурившегося Федора почел за лучшее проглотить слова, и только скорбно засопел.

- Разве может простой человек стать императором?! - Малец даже на секунду перестал класть стежки на кожу.

- Может, парень. - Кивнул Федор. - В Римской Империи - может. Это ведь не край убогих дикарей, вроде Британии или Франкии. В Романии тебя судят по твоим достоинствам, а не по крови и древности замшелого рода. Бывали в Риме императоры и из простых солдат, и из крестьян. А знаменитый ромейский император Иоанн Цхимисхий, как и ты - по крови был армянином.

- Он был похож на меня?! - Удивленно и радостно спросил малец.

- Ну... - Федор замялся: в романских песнях пелось, что император Иоанн был голубоглазым и рыжебородым; он происходил из древнего армянского рода, и видно уберегся от того, что пришлые темные тюрки начали покорять и вливать в армян свою кровь. Сбивать мальцу настрой, однако, не хотелось. - Как две капли воды! - Решительно кивнул Федор.

- Здорово! - Обрадовался малец. Увидишь, господин, я приду в Рим, и стану императором!

- Добро, - кивнул Федор. - Может быть, мне еще придется отдавать тебе честь, малец.

Мальчонка тем временем дошил кожу, насадил на ножны части прибора и молоточком аккуратно забил заклепки из мягкого металла.

- Готово, папа! - Обернулся мальчик к лавочнику.

- Готово, господин, - эхом отозвался к Федору торгаш.

- Экая ладная работа, взяв ножны полюбовался Федор. - Черт знает за что Бог послал тебе такого замечательного сына... Мне еще нужна обертка на рукоять меча. Кожа ската есть?

- Есть, господин! Есть! Самого лучшего ската!

- Чья она на самом деле?

***

Через полчаса троица компаньонов ведомая матросом пробиралась по узким улицам, вдоль лепившихся друг к другу желтых и белых домов. Федор шел довольный, придерживая рукой рукоять меча в новых ножнах. Путешествовать со святыми отцами по многолюдному городу оказалось одно удовольствие. Народ почтительно расступался перед священниками, благодаря чему идущий за ними Федор двигался безо всякой толкотни.

- Вот господа, - махнул рукой матрос, выведя троицу на небольшую площадь, - Церковь Марты и Марии.

- Спасибо сын мой, - Кивнул Окассий. - Теперь ты можешь идти. Благословляю тебе за помощь.

Окассий важно протянул руку, и моряк согнувшись подставил под ней свой лоб.

- Спасибо патре.

- Да не оставит тебя бог, сын мой...

Матрос удалился, и слился с толпой. А Федор тем временем осмотрел искомую церковь. Несмотря на тесноту улиц, церковь стояла от домов на почтенном расстоянии. Будто бы остальные дома отшатнулись от неё, теснее прижавшись друг к другу. Церковь была вполне ромейской архитектуры, может быть, чуть тяжеловесней тех храмов, что Федор привык видеть на защищенных улицах и площадях Константинополя. Такие храмы Федор видел в имперских фемах. Несколько полукуполов пристроенных к прямоугольному основному зданию с круглым окном, двускатная крыша. Высокие арочные окна первого этажа были узки, а деревянные рамы в них были такими толстыми, что выбить их было непросто. В случае нужды храм божий какое-то время вполне мог послужить и укреплением. Окассий двинулся вперед, подошел к церковным воротам, подергал их, и взявшись за дверное кольцо застучал им по двери.

Через малое время на воротах отворилось маленькое окошко, откуда на компаньонов глянуло скрытое полумраком лицо.

- Что вам угодно, святые отцы? - Осведомился привратник молодым голосом.

- Почему дом божий заперт днем? - Осведомился Окассий.

- По необходимости, - лаконично отозвались из-за двери, без особого почтения.

- Я отец Окассий, порученец при канцелярии папской курии первопрестола его святейшества. - С достоинством представился западный монах. - Отец Бертрад должен ждать меня.

За окошкам охнули, заскрипел сбрасываемый засов, и ворота поспешно отворились. В проеме обрисовался молодой длинноносый служитель.

- Добро пожаловать отче. Мы ждали вас.

- Как тебя зовут, клирик? - осведомился Окассий.

- Я здешний причетник, - представился длинноносый. - меня зовут Эдит.

- Проводи нас к отцу Бертарду, сыне.

- Досадная случайность, отче, - развел руки служка - Отца Бертрада вызвали к одной из прихожанок, что отдает Богу душу. Он ведь не знал точно, когда вы прибудете, а паства требует его внимания.

- Правда, досадно. - Согласился Окассий. - Как мы можем разрешить сие затруднение наилучшим образом?

- Зависит, насколько вы поспешаете, отец мой. - Склонив голову к плечу, задумался служка. - Если вы сильно спешите, я могу запереть церковь, и проводить вас до дому жены пекаря Паскеллы. Это, вишь, как раз ей вздумалось сегодня так некстати, представиться Господу... Если же вы не слишком поспешаете, вы можете подождать отца Бертрада в церкви. А ежели вы хорошо проголодались с дороги, то на другом конце площади есть прекрасная таверна под названием "Баранья нога". Там хорошая кухня, которой не брезгуют даже благородные. Когда отец Бертрад вернется, я приду за вами в таверну.

Окассий вопросительно взглянул на Федора, и тот изобразил рукой ложку, гребущую из миски ко рту.

- Жена, пекаря, ты говоришь, плоха, - сын мой? - Уточнил Окассий.

- Совсем плоха, отец. Что-то у ней разладилось в груди, она долго кашляла, потом уж даже и кровью, и теперь совсем зачахла. Слуга что пришел за отцом Бертрадом, сказал, что уж посинела, и едва дышит.

- Но ты думаешь, откушать-то мы успеем?

- Думаю, так успеете отец. - Согласился служка. - Хоть старая Паскелла и совсем плоха, но честно говоря, по жизни она никуда не торопилась. Думаю, так и помирать будет с проволокой.

- Тогда мы будем в таверне, - решил Окассий. - А как только отец Бертрад вернется...

- Я сразу прибегу за вами.

- Нет, сын мой. Не ты прибежишь за нами. А сам отец Бертрад придет за нами в таверну со всей поспешностью, какую даровал ему Господь. Если отец Бертрад не появится здесь до терции - ты сын мой, запрешь церковь, побежишь к дому почтенной Паскеллы, и - хоть души её сам на смертном одре. Отец Бертрад должен быть здесь. Понял ли ты меня, сын мой?

- Понял отче.

- Возможно, стоит позвать священника из другой церкви, чтобы он подменил отца Бертрада, у постели отходящей, - Вмешался сердобольный Парфений.

- Это мы оставляем на откуп Эдиту, - небрежно отмахнул рукой Окассий. - Я вижу он смышленый малый. А мы идем отобедать в таверну.

***

Глава двадцатая.

Таверна "Баранья нога" оказалась заведением зажиточным и благопристойным. Это можно было понять, еще по роскошно написанной вывеске, где, живописуя название, громоздилась на серебряном блюде упомянутая нога, обложенная овощами. Мастерство художника заключалось в том, что любой глядя на вывеску мог сказать - это именно жаренная нога. В менее почтенных заведениях понять, что за мазня на вывеске бывало можно лишь опираясь на помощь названия, и то не всегда. Внутренность таверны так же соответствовала. Высокий потолок, хорошо освещенный зал, чисто выскобленные столы и лавки, и многолюдный народ за ними. Стоял неразборчивый шумный гомон застольных разговоров, и стук посуды.