Некоторое время спустя Маркус обнаружил себя размышляющим над возможностью никогда больше не гастролировать. На протяжении многих лет он старался всегда говорить «да», опасаясь, что, если он начнет отклонять предложения, то они иссякнут, пока он отвлекался на что-то другое. Кроме того, даже если он сделает это, то на него будет оказываться колоссальное давление, чтобы он продолжил вкалывать. Если Маркус не будет гастролировать, его лейбл не заработает деньги, что вполне устраивало его. Но не его группу, и не Смитти. Тем не менее, Маркус рассуждал, что у него было достаточно денег, чтобы его гитарист был сытым и довольным до конца их дней. Если им вдвоем удастся здесь в Монтане сочинять и записывать песни, нанимая местных музыкантов только тогда, когда в них будет необходимость, то вполне смогут войти в совершенно новый этап их творческого сотрудничества. Как там выражались отцы-основатели хиппи? Включись, настройся, оторвись⁶⁴.

Но среди этого удивительного прорыва Маркус не переставал думать о Райан, тем более, невозможно представить, что все это случилось бы без ее участия. Она была единственной, кто помог превратить «Я запираю двери» из средненькой композиции в потрясающую песню, и она была единственной, кто заставил его задуматься о способах избежать однообразия гастрольной жизни.

Воспоминания о времени, проведенном вместе, обрушивались на него как шквал: нелепый инцидент с нижним бельем в день, когда они познакомились; случайная встреча на рынке Пайк Плейс Маркет; случай с вывихом лодыжки Райан и массаж ног; все безрассудные выходки, которые он вытворял на сцене, чтобы попытаться добиться ее расположения; мимолетные мгновения страсти, которые они пережили в его номере. Маркус пытался на протяжении нескольких недель избавиться от захвативших его воспоминаний, но не смог этого сделать. Как он ни желал найти способ забыть ее, чувства, которые у него возникли, просто так никуда не ушли.

Однажды, когда дети были в школе, а он и Смитти обменивались идеями, как переделать аккорды для еще одной новой песни, его старый приятель, наконец, нарушил свое молчание.

— Давай, старик, — сказал он, протягивая Маркусу чашку свежего кофе. — Мы должны поговорить об этом. Положи гитару. В любом случае, сегодня твои идеи совсем ни к черту.

Но Маркус не знал с чего начать. Его снова оставили, и причина была очевидна – его слава съела живьем еще одну женщину. Он так и заявил своему другу.

— Ну, это довольно драматический способ так сказать, — согласился Смитти. — Но ты понимаешь ее, верно? Райан – хорошая девушка, а не какая-нибудь охотница за деньгами, как ну... Ты знаешь, что я никогда не любил Бьянку.

— Да. Ты говорил это с самого начала.

— И, брат, можешь ненавидеть меня за это, но сколько времени прошло?

— Мы не разговаривали около восьми месяцев.

Смитти рассмеялся.

— Ты не говорил со мной в течение восьми месяцев. Чувак, ты упрямый. И глупый. С другой стороны, я такой же. Посмотри на меня сейчас, мне тридцать шесть, и я до сих пор один.

— Это не глупо, брат. Это гениально.

— Нет, это не так. Нет ничего умного в одинокой старости, или в том, чтобы отпустить лучшую женщину, которая когда-либо у тебя была.

— Ты действительно думаешь, что Райан – лучшая женщина в моей жизни?

— Ты шутишь? Даю сто очков вперед.

Старый друг Маркуса помог ему вспомнить, что причины ухода Райан не были безосновательными: невинную женщину, не привыкшую к опасности в обществе знаменитости, вываляли в грязи, ее репутация загублена только по причине ее близости к Маркусу и его музыке.

— Я понимаю, — сказал Маркус. — Но что я могу сделать?

— Ты ее любишь? — спросил Смитти. Вопрос застал Маркуса врасплох, но прежде, чем он смог ответить, его друг добавил: — Если нет, то ты еще глупее, чем я думаю.

Маркус невесело рассмеялся.

— Да, мужик. Я по уши влюблен в нее.

Смитти наклонился и ударил в Маркуса грудь тыльной стороной ладони, из-за чего кофе пролилось на его фланелевую рубашку.

— Ну тогда почему ты не боролся за нее? Позвони девушке или сядь на самолет в Мичиган. Сделай что-нибудь, ты, чертов осел!

Позже на этой неделе, Маркус позвонил ей, но номер Райан оказался заблокирован. Он написал ей на почту и даже пытался подружиться с ней на Фэйсбуке (для этого, конечно, пришлось создать аккаунт, что оказалось на удивление сложным для тридцатичетырехлетнего парня, которому было необходимо скрыть свою личность), но он не смог найти ее профиль.

К третьей неделе октября с него уже было достаточно. Он оставил детей на выходные со Смитти, сложил две перемены одежды в сумку, завел Эльдорадо и направился на восток. Четыре месяца назад он мчался по тем же дорогам на этом же великолепном образце классического мастерства из Детройта и убедил Райан отправиться с ним на гастроли.

Сейчас он попросит ее согласиться на поездку совершенно другого рода.

Ту, которая будет длиться всю жизнь.

* * *

Точно так же, как она сделала, узнав о Нике и Натали, Райан погрузилась обратно в свою одержимость бегом даже прежде, чем ознакомилась со студенческим городком Мичиганского университета. Она использовала бег как способ ориентироваться в новой обстановке, позволяя себе затеряться в природной зоне Лесли Вудс, которая примыкала к ее дому, сначала на три мили, потом на пять, потом на семь, а потом на десять. Она бегала, чтобы добиться того привычного волнения, того сладкого прилива эндорфинов, который был столь недостижимым с тех пор, как она покинула Улетный автобус. Она бегала, чтобы забыть свою поездку. Она бегала, чтобы забыть себя. И, конечно же, она бегала, чтобы забыть Маркуса и детей.

Любуясь пологими холмами и осенней листвой, которая появилась всего несколькими днями ранее, она говорила себе, что уже начала ценить природную красоту Мичигана, настолько отличающуюся от бескрайних открытых пространств, легендарных видов и высоких горных хребтов ее родного штата. Но на самом деле ее накрыл приступ ностальгии почти такой же разрушительный, как и ее горе. В конце сентября она всерьез рассматривала возможность покупки билета на самолет домой на длинные выходные. Но потом поняла, что там она может легко нарваться на Троя. И если она увидит Маркуса, то только Бог знает, что она могла бы сделать – вероятно, бросилась бы прямиком в его объятия, прямиком в его жизнь, снова. Нет уж, лучше остаться на месте. В конце концов, она привыкла к Энн-Арбору.

Она старалась не допускать своим мыслям уноситься к Маркусу, но иногда ничего не могла с этим поделать. Это, конечно же, были конкретные, личные воспоминания: впечатляющие навыки Маркуса как фельдшера и массажиста, его обращение к ней за советом по поводу незаконченных текстов песен, их «случайные» посиделки в автобусе – но больше всего она вспоминала настроения и эмоции. Она нигде, кроме как рядом с ним, не чувствовала себя настолько живой, настолько спокойной, настолько самой собой. Она никогда не была окружена такой нежностью и лаской. Иногда она спрашивала себя, доведется ли ей встретить когда-нибудь мужчину, хоть немного похожего на Маркуса Троя.

«Признайся уже», – думала Райан. – «Ты любишь его. Ты все еще любишь его».

Райан совершенно не чувствовала себя одинокой. Она была рада, что у нее есть какое-то время для осмысления того, что произошло – она почти наслаждалась возможностью наказывать себя, снова и снова перебирая в памяти события лета – и весь сентябрь она пыталась разобраться, удалось ли спасти бы их отношения с Маркусом, если бы она поступила по-другому. Она знала, что СМИ, конечно, набросились бы в случае любого намека на отношения между Маркусом и няней – избитый сюжетный ход был слишком хорош для того, чтобы пройти мимо. Но разве она сама, в некотором смысле, не подлила масла в огонь? Маркус не был мастером самоконтроля, но Райан всегда думала, что сама она была. Почему она позволила представителям семейства Троев – двух ее поколений – затащить ее на сцену, и не один раз, а дважды? И почему она опустилась до уровня Джейси Ричардс, не говоря уже о Бенджамине Литтле? Райан никогда не была неуравновешенной личностью, и то, что она позволила этим двоим спровоцировать ее, до сих пор приводило в шок.