Внутри, однако, привычно проснулась лампочка. В эйфорийном тонусе бредём к речке. Люблю этот вечерний луг и отступающее мягкое солнце. Люблю хохмить нечто нестандартное на слабом алкогольном взводе...

Я люблю тебя, жи-и-и-изнь!!!

Диафрагма 5.6, затвор 100, классическая вспышка против закатного солнца... С пушкою наперевес отбиваю у вечности заветные моменты, пока эта солнечная рыбка всерьёз барахтается в рыжих сетях футбольных ворот.

...флэш против Солнца – есть в этом нечто сакраментальное и одновременно святотатственное... ведь та страстная вспышка, устремлённая на милый сердцу объект, заносится и на Его великое и ровное свечение... но неизменно погашает Оно наш обречённый секундный импульс, вечной улыбкой Своей вбирая его в себя.

Я с удовольствием купался в мелкой речке, пока Света увлечённо играла зумом на берегу, осваивая азы фотографии, и по количеству флэшей, озаривших закатный пейзаж, я оценил в ребёнке искренний интерес к борьбе с изменчивостью сущего.

Вот и вечер. Ресторан переливается разноцветными бляшками – вертящимся дискотечным шаром, какие-то артисты – фокусники – шпагоглотатели... Провинциальная дребедень.

У нас тут намечается свой калейдоскоп. Стынет в плошках осетринка, сидим рядышком, тихо взявшись за руки, милые начинающие наркаши, вопросительно переглядываемся то и дело, – ждём прихода. Только что съели-таки по целой, запили, всё как положено, шампанским – и хоть бы...

– Рома... – вдруг не своим, вдруг очень светлым каким-то взглядом посмотрела Света на меня и куда-то поверх. – Ро-ма! Мне всё равно, что ты сейчас скажешь, можешь даже посмеяться, что это детский бред...

(...ой, у неё головка – как воздушный шарик!)

– ...но это не детский бред, и это не таблетка, и главное – что я это – знаю, что это знаю – я. Понимаешь... от того, что я тебе сейчас это скажу, всё равно ни-че-го не изменится – всё будет точно так, как я знаю... и я хочу, чтоб ты знал тоже, так что слушай...

(...или как кувшинка, склонилась ко мне, лопуху...)

– ...и вот я знаю, что через три года мне уже будет восемнадцать – и я выйду за тебя замуж, а ещё через два года я рожу тебе детей...

– Мне, пожалуйста, двойню.

– Молчи-молчи, глупый, любимый Ромик. Ты можешь издеваться надо мной сколько угодно, но я давно-давно мечтаю об этом, а только сейчас смогла тебе сказать. – Она прикрыла глаза, и из-под них показались слёзы.

На меня свалились нужность, нежность и... безмятежность.

– Как хорошо... – еле слышно сказала она, не открывая глаз.

– Что?

– Мажет. Не чувствуешь?

– Нет.

– Ничего-ничего?

– Вроде нет. А у тебя что?

– Ой... Как будто вся жизнь, которая была до, она жилась для этого момента – чтоб мы с тобой сидели сейчас вот так чёрт знает где, молчали, держались за руки... и были. Ты и я.

Жаль. Так толком не ощутил я в этот вечер всепроникающих эффектов красной таблетки, кроме каких-то подёргиваний конечностей. («Ну ты кабан, тебе штуки три надо», – сказал потом Женя.) Но Светик... она видела только меня, танцевала со мной, передо мной, на мне, во мне, – чуть некоординированно, зато секси – танцевать, конечно, не умея, но озорной своею прытью держа на нас всеобщее любопытство.

А после отдавалась мне с особой охотой и раскрепощённостью... с закатившимися глазками... и даже с пеной у рта – причём это последнее обстоятельство я легко списал бы на её развившуюся чувственность... если бы не Димино предупреждение о симптомах лёгкой передозы.

Наутро она опять потянула меня к лошадкам, и я опять снимал её в аллюрах. Явилась смелая идея пощёлкаться голой на лошади – «для портфолио». Идея таила массу заманчивых творческих происков и нравилась полной своей отвязностью. Мы аккуратно разделись на опушке леса, в общем-то, почти на виду, и пока она, постелив трусики на седле, старательно и серьёзно изгибалась в разных позах на крупу у терпеливого животного, я отгонял от неё комаров, делал «тпр-ру» за поводья и ловил себя на мысли, насколько мне уже нравится в ней всё, даже вот это неловкое положение неумелой голени – чуть враскоряку, нравится то, что её не заботит подъём ноги, из-за чего фотографии наверняка проиграют, нравится, что она не думает каждую минуту о том, чтобы выглядеть совершенной до конца – как Фиса.

Метрах в двухстах за действом с очевидно благоговейным интересом наблюдала компания местных мальчишек.

– См-мотрят, сволочи. А, ладно, Ромик, проедусь ещё галопом! – И тут же осанисто ускакала в футбольное поле, так же, в чём мать родила, с развевающейся в такт копной золотых волос, оставляя меня с ощущением красоты, ускользающей навсегда.

Нет, счастье определённо есть! Только что я с вялым сердцем вёз её домой через скучный Дмитров, готовый сложить полномочия перед мамой Анной и вернуться себе в одинокую квартирку, выпить водки грамм 85 да и забыться на своём диване... Так нет же ж! Оказалось, Рома договорился, чтоб остаться в «Гелиопарке» ещё на день, а в Москву мы приедем завтра, в понедельник, потому что и «номера есть», и «дела позволяют»...

Вот какие новости воспринял край моего уха из непродолжительной беседы Светы с мамой.

А это значит – едем ко мне!.. Ещё на целые сутки!!

Ну, обманщица. Неужто я в самом деле тебе нужен? Или просто делать особо нечего? Лето?..

...счастье-то, конечно, есть, – получается, правда, никто толком не знает, что оно такое; выходит даже, что постоянного счастья вроде как и нету – оно лишь проблесками озаряет жизнь в особые, неожиданно удачные или просто светлые моменты. И никто-то толком его не видит – слишком зависит оно у нас от своего, земного, суетного, а этого уж никогда не бывает много. Да-да: оно – как флэш, как вспышка... Ну а чтобы ощущать его всё время, носить его в себе, нужно радоваться ох не только Светику... нужно радостно принимать жизнь, как она есть – нужно быть тем Солнцем... Так?!!

Светик радостно кивает, на лету схватывая основные положения теории полевой саморегуляции С. Н. Лазарева. С колдовским прищуром заглядывает уже в мою тёмную ракушку, куда я только что поставил эклипс, – как привидений ищет:

– Там же можно тра-ха-ться! – шепчет мне на ухо, потом размашистым, сильным, недетским движением захлопывает.

Решительно дефилирует по направлению к подъезду. И от кого-то уже отбивается по телефону, ну конечно – это Рудик, интуирую чутко, хочет встретиться наконец со своей девушкой и никак не возьмёт в толк, что ещё за подружки в Крылатском и почему это Света не может тут же собраться, предпочитая его обществу каких-то там подружек. Тупой нахохленный индюк, улыбаюсь про себя. Я спокоен, я на своей высокой ноте. Я почти счастлив. Как здорово она разговаривает – не прячется, смотрит на меня во все глаза, как выверяя свои ответы по уверенно-снисходительному выражению моих глаз... Тотальная верность. Ну н-нечего скрывать девчонке!

Поднимаемся меж тем на лифте, открываю квартирку, начинаю резать огурцы... Уже минут двадцать по мобильному – меня всегда почему-то раздражает, когда не стесняются долго по мобильному... Металлический самовлюблённый голос звучит настоятельно, с претензией, Светик немножко загнанно повторяет в который раз про подружек... Ой, Светик, не всё там у тебя так просто, не всё...

Как и следовало ожидать, без штрафных санкций не обойдётся: никуда мы уже не едем, условия договора, видишь ли, не те. Тускнеют и тревожнеют Светины глаза, на миг – слава богу, лишь на миг! – подёргиваются неизбывностью... Вздыхает тяжко, воздевая глазки ввысь (милые знаки полного обалдевания от беседы).

– Ура-а! Ромик, я не еду в Японию! Зато... мы будем вместе. – Она быстро прижалась ко мне, как-то очень искренне заглянула в глаза и крепко зависла на секунду на шее, обдав меня током внезапной родности.

Ну всё, начинаются семейственные моменты. Я радостным шмелём шуршу на кухне. Она принимает душ, разбирает вещички в комнате, вот затихла... что такое?