1

Я просидел все утро у моря, на горячей гальке, и остался там, когда подошло время обеда и все ушли с пляжа в город.

В эти часы в столовых и кафе толчея, приходится подолгу выстаивать в очереди, а когда подойдешь к дышащей вялым жаром жестяной стойке самообслуживания, там, как и полагается, ничего уже и нет. Попозже, к пяти, перед самым перерывом, потребитель рассасывается, а на кухне, бывает, уже готово вечернее — с наценкой — меню. Настоящих ресторанов в этом городке нет, так что выбирать не приходится.

Солнце сильно напекло мне голову, но перебираться на освободившиеся лежаки под навесом было лень. Во время отпуска больше всего я ценю в себе лень. Самый активный вид отдыха, жаль, медицина этого пока не поняла. В пятом часу я натянул на себя рубаху и жеваные штаны и пошел обедать в «Волну». «Волна» — это что-то вроде поплавка, узкий деревянный настил на сваях, сооруженный перпендикулярно берегу. Конечно же все столики в тени были заняты, и я сел на противоположную, солнечную сторону. Тут, кроме меня, не было никого. Ярко-красный пластик стола был горячий и липкий, стул обжигал и сквозь штаны, когда я сел на него; море лежало совсем неподвижное, окурки, яблочные огрызки и картонные стаканчики из-под мороженого густо облепили прохладные даже на вид сваи, а официантка все не шла. Следом за мной в кафе вошел человек в легкой рубашке навыпуск и с цветастым полотенцем, перекинутым через плечо. Я его заприметил еще на пляже — на курорте, да еще таком немноголюдном, как этот, новые физиономии сразу бросаются в глаза. Он лежал неподалеку от меня, под навесом, и то и дело поглядывал в мою сторону — то ли спутал меня с кем-нибудь, то ли просто от нечего делать. Любознательность, этот мощный двигатель прогресса, развита, между прочим, больше всего у бездельников.

Он потоптался в тени у занятых столиков, ожидая, чтобы кто-нибудь освободил место, потом присел боком на парапет и снова внимательно поглядел на меня, но я сидел к нему почти спиной, да и черт с ним. Солнце здорово напекло мне голову, она тихо гудела, а тут еще невеселые запахи с кухни.

Подошла  о ф и ц и а н т к а  наконец.

Она была молоденькая, почти даже красивая, по-модному высокая и спортивная, с чуть подведенными дерзкими и длинными глазами. Сквозь голубую нейлоновую кофточку вполне отчетливо розовело тело.

О н а. Я вас слушаю.

Я. Осталось-то что?

Она пожала плечами.

О н а. Винегрет, щи, оладьи, творог со сметаной. Еще, может, голубцы остались. Скоро на перерыв закрываемся.

Я. А из вечернего меню?

О н а. После шести, сами должны знать.

Но все же крикнула кому-то за стойкой:

Дядя Володя, из вечерних блюд что-нибудь есть уже?

Ей не ответили.

Узнаю. Пива подать пока? Из холодильника?

Я. Лишний вопрос.

Она заметила того человека, с полотенцем через плечо.

О н а. Садитесь уж, вместе обслужу.

Он сразу откликнулся:

О н. Хорошо, спасибо.

Подошел к моему столу, взялся за спинку стула.

Не возражаете?

Я. Сколько угодно.

О н а. Пиво будете холодненькое?

О н. Конечно. Парочку.

Она опять крикнула то ли буфетчику, то ли шефу:

О н а. Дядя Володя, четыре пива холодненьких!

И нам:

Что это все под самый перерыв взяли моду приходить?! В самую жару. Хорошо, хоть дождик собирается.

И ушла.

С моря действительно быстро надвигалась, разбухая, туча во весь горизонт, как это я ее раньше не заметил. Мы с ним сидели молча, руки прилипали к пластику, я отодвинулся от стола, оперся рукой на балюстраду, глядел на море, на тучу.

Он первый заговорил:

О н. Вы не знаете, сколько сегодня?

Я. Тридцать два в тени, в два часа было.

О н. Духота!.. Как переносите?

Я. Куда денешься?

О н. Конечно.

Общения ему не хватало, это в жару-то такую!

Часто на юг ездите?

Я. Море все-таки.

Он согласился:

Он. Да, конечно. Я тоже — каждый год, то в Сочи, то в Крым. Бывали?

Я. Я всегда сюда езжу, привык.

Он оживился.

О н. Нет, я по два раза в одно место не люблю. Все любопытствую — вдруг где лучше?

Я. Там, где нас нет, надо полагать.

Мы опять помолчали.

О н. Москвич?

Я. Ростовчанин.

О н. Хороший тоже пород, я бывал. Давно там?

Я. После войны.

О н. Воевали?

Я. Недолго.

О н. Ранение, да?

Я. В лагере был.

Я знал наперед, о чем он меня сейчас спросит.

О н. В каком?

Точно, а как же!.. Все этим интересуются.

Я. В немецком, представьте.

Он протянул мне сигареты, я отказался — не курю, врачи не велят. Он закурил сам.

О н. Интересно! У меня друг — тоже. Ну и как?

Я. Всяко.

Господи, если б только кто знал, до чего я не люблю об этом рассказывать!..

О н. Выжили все-таки! Многие погибли. С кем-нибудь из тех, с кем сидели, встречались после?

Я. Лагерь ликвидировали, когда фронт приблизился. Не с кем встречаться.

О н. А вы как же?

Ну его к черту, надоело!..

Я. А меня недорасстреляли, так вышло.

Не верит мне, наверное. Все правильно! Да я и сам бы, пожалуй, не поверил.

О н. Чудо!..

Я. Да, повезло.

О н. Скажите пожалуйста!..

Официантка принесла пиво, оно было действительно холодным, бутылки запотели. Она откупорила его, все четыре бутылки сразу.

О н а. Шашлыки жарятся, минут через двадцать — тридцать будут. Может, поспеет салатик, окрошка, рекомендую.

Я. Отлично.

О н. И мне.

Я. А выпить ничего не выпьем?

И — ей:

Сухого, со льда чтобы?

О н. Нет, я — пиво.

Я. Не буду разбивать компании.

И ей:

Там видно будет.

Она безразлично дернула плечом, покосилась на набухающую чернотой тучу над морем.

О н а. Неужели опять, как вчера, мимо пронесет?..

Ушла, цокая шпилечками.

Он разлил пиво в стаканы.

О н. Пейте.

Пиво было свежим и холодным, у меня даже зубы заломило.

Я. Хорошо!..

Отсюда мне был виден пляж, справа от поплавка. Он опять запестрел синими и красными купальниками, зонтами, полотенцами. Громкоговоритель с крыши спасательной станции сипел, надрываясь:

«Девушка в белой шапочке, вы заплыли за флажки, вернитесь!»

Тут он мне вдруг сказал совсем неожиданно:

О н. Странное дело, мне ваше лицо как бы знакомо, откуда бы?

Я взглянул на него в первый раз внимательно. Нет, я его, слава богу, не видал раньше.

Я. У меня, знаете, плохо со зрительной памятью. Может быть, снимете очки — узнаю.

Он снял темные очки.

О н. Глаза режет, я против моря сижу, больно смотреть.

Стоит ли ездить на курорт, чтобы там еще знакомых встречать? С меня вполне хватает жары и моря.

Я. Нет, извините, не узнаю.

Он улыбнулся, развел руками.

О н. Как за сорок нынче — необратимые процессы. Вам тоже небось сорок шесть, сорок пять?

Я. В этом роде.

Он очень повеселел от этого.

О н. Вот-вот! Как говорится, прощай любовь в начале мая, — давление, перебои, бессонница, верно?

Солнце будто прямо-таки целилось в мою голову, пекло, как сквозь увеличительное стекло. Голова уже гудела вовсю, а я знаю, чем это может кончиться, у меня это уже раз было.

Я. Голову напекло.

О н. А вы прикройтесь платком. Знаете — узелки на концах завяжите. Или шапку сделайте.

Он достал из кармана газету, протянул мне.

Вчерашняя, я уже прочел.

Я взял у него газету, стал мастерить шляпу.

Я. Спасибо. В первый раз за весь отпуск взял в руки газету.

О н. Вот напечет, не заметишь сам, а там — инсульт и — будь здоров.

В самую точку, подлец, попал!..

Ничего у меня со шляпой не получалось.

Давайте-ка сюда.

Он ловко и быстро сложил газету вдвое, вчетверо, вот и шляпа готова, вроде тех, что носят маляры.

Обознался, не за того вас принял, не обессудьте. Готово, как в ГУМе.

Он отдал мне шляпу.

Я. Спасибо. Ловко вы это — раз-раз, где выучились?

Я надел ее на голову, сразу вроде не так печь стало.

О н. Это я умею. Вы кем работаете, извините?

Я. Дорожник, дороги строю.

О н. Почти коллеги! Я — дома. Школы, главным образом. Школы, интернаты, садики, ясли.

Он улыбнулся чуть застенчиво.

Вообще детишек люблю. У самого — трое. Сыны. У вас тоже — наследство?

Не было у меня наследства, так уж вышло. Так получилось.

Я. Нет. Нету.

Он достал бумажник, вынул из нею фотографию, протянул мне.

О н. Всем семейством.

Я взял у него фотографию, поглядел на нее.

Я. Один к одному. Ваша жена?

Он достал другую карточку, протянул ее мне не сразу и посмотрел при этом на меня внимательно и выжидающе.

О н. А это я, четверть века назад, перед самой войной.

С фотографии глядело на меня ничем не примечательное молодое лицо, вполне типичное, похожее на тысячи обыкновенных русских лиц. Да и выцвела она порядком, пожелтела, потерлась.

Я вернул ему фотографию.

Я. Здорово вы изменились, скажем прямо.

Он опять сунул мне ее.

О н. Какой я был, а?!

Я опять поглядел — лицо как лицо. А он все настаивал:

А?..

Я возвратил ему карточку.

Я. Да, конечно. Все-таки двадцать пять лет как-никак, тут уж ничего не поделаешь.

Он тихо рассмеялся, спрятал фотографии в бумажник, бумажник — в карман.

О н. Еще бы не измениться!.. Зрительная память, говорите? А у меня — наоборот, с годами, знаете, обостряется. Здорово изменился, верно? А как же — годы!

Он похлопал рукой по карману, в который спрятал бумажник с карточками.

И не узнать, верно? Время-то идет, а?!

Я. Все к лучшему, будем надеяться.

Он разлил по стаканам последнюю бутылку пива.

О н. Пока не согрелось. Я бы и четвертого — не против, да жена боится, все-таки возраст, уже под сорок. А я детей люблю. И они меня — не только свои! — до удивления прямо-таки тянутся ко мне. Тут мы недавно интернат в нашем городе строили, в лесу, — такой спортивный городок им отгрохали, корты, бассейн, все честь честью, вышка, раздевалки, тумбочки… И все сверх проекта, заметьте. Потом с меня в области за перерасход такую стружку снимали! Обошлось, а ребятам — раздолье.

Он выпил пиво, откинулся на спинку стула.

Туча с моря залохматилась уже в полнеба, повисла как раз над нами.

Как же это вас тогда, а? Чудо, прямо-таки чудо, честное слово! И это при том, что немцы народ аккуратный, педантичный, и вдруг — такая осечка!

Я. То-то и оно, что нас наши расстреливали, из русских. Торопились, фронт был близко.

О н. Да, счастливая для вас осечка! Наши, русские? Совсем обидно от своих, собственно говоря, погибать!