Я. Какие же они свои? Хуже немцев.

Он понимающе кивнул головой.

О н. Как всякие подонки.

Я. Не без них.

О н. Неужто в живых так никого и не осталось, кроме вас?

Я. Во всяком случае, ничего о них не слыхал. Это был маленький лагерь, вроде пересыльного, на Украине.

О н. Ну, а эти-то? Вы их не запомнили, не пытались потом обнаружить?

Я. Расстреляли их, наверное, если не успели сбежать с немцами. Или где-нибудь там отсиживаются.

Он оглянулся, поискал глазами официантку.

О н. Девушка, милая, еще бы пивка бутылочки четыре, со льда только!

Повернулся опять ко мне, сказал, думая о чем-то другом:

Не без них, это вы верно заметили… Что, в шапке не так печет? Да и дождик вот-вот пойдет, легче дышать стало. Вы по путевке здесь?

Я. Нет, я каждое лето у тех же хозяев живу, восьмой год уже. Так дешевле даже.

Гром сорвался сверху, обрушился на полотняный навес над нами.

О н. Да-а… пережили, значит, сполна… Уж что человек пережить способен!..

Дождь хлынул сразу, забарабанил по полотну. С каждой минутой темнело все больше, туча уже была во все небо.

С пляжа, визжа, бросились купальщики, а громкоговоритель все хрипел свое:

«Девушка в белой шапочке, в последний раз предупреждаем — вернитесь немедленно!»

Подошла официантка с пивом.

О н а. Дождались-таки! Осадочки все-таки.

Полотняная крыша сразу набрякла, провисла под тяжестью воды. Косые струи проникали под навес.

Тогда наша долгоногая затянула шторы из такого же толстого полосатого полотна, что и крыша.

Вот так хоть вашу репутацию не подмочит. А шашлыка придется еще подождать — зашивается кухня. Да и куда вам торопиться в такой ливень?

И повернулась было, чтоб уйти.

О н. А пиво-то кто нам откупорит?

Она небрежненько так и царственно кинула нам на стол открывалку.

О н а. Сами справитесь, не маленькие, а то у меня делов и кроме вас полно.

И пошла себе, не оглядываясь. У нее были очень красивые ноги, длинные и легкие, и тугая, в обтяжку, юбка. На нее трудно было не глядеть, честное слово.

Он кивнул ей вслед.

О н. Видали? Каковы современные-то?! Хороша!

Черт его знает почему, именно тут, именно сейчас мне показалось, что вспомнил его, хоть ничего такого он не сказал, не сделал!..

Не то чтобы совсем вспомнил, а так, шевельнулось что-то, но так ясно и живо, что я даже вздрогнул — как это мне сразу в голову не пришло?!

Стало совсем темно, и, когда вспыхивала молния, его лицо казалось белым и бесформенным на черном почти фоне моря и тучи.

Это было в самом начале, почти сразу после того, как я попал в плен, нас еще только везли в тот лагерь. Мы стояли впритык друг к другу в открытом товарном вагоне, ночью пошел дождь — уже начиналась осень, — и мы сразу промокли до нитки.

Я его раньше не знал, он был из чужой части, и, хотя мы, и оказались рядом в вагоне, я не мог разглядеть в темноте его лицо, только слышал его шепот и чувствовал его тепло. На поворотах нас сильно заносило, осенний холодный дождь хлестал не переставая, а он шептал у самого уха:

О н. Главное — держаться вместе. Ничего они с нами не сделают, если держаться вместе…

Я. Ты давно в плен попал?

О н. Под Калачом. Вся дивизия.

Я. А я контуженый был…

Поезд громыхал и раскачивался на стыках, я едва держался на ногах, но сесть было нельзя, так набили нами этот товарный вагон.

Хорошо — дождик, хоть пить не захочется.

Он спросил еще тише:

О н. Ты рядовой? А то они командиров — знаешь? — раз-два, и будь здоров…

Я был лейтенантом, да еще батальонным политруком по должности, и я знал, что они со мной сделают, если узнают.

Я. Рядовой.

О н. Я тоже. Вместе держаться надо, это главное…

Но гимнастерка на нем была командирская, только со споротыми петлицами. Он помолчал, может задремал даже, и сквозь мокрую гимнастерку я слышал плечом, как бьется его сердце, — он был чуть повыше меня.

Потом он заговорил снова, так же тихо и быстро:

А я волгарь. С Волги. У нас народ знаешь какой? Выдюжит, все снесет — не пикнет!..

Я. Если сразу не кокнули, значит, в лагерь везут, как ты думаешь?..

О н. У нас парень был, сам украинец, только черный и нос горбатый, так они его сразу же, даже слушать не стали… А какой он еврей? — хохол настоящий. И никто не пикнул, вот что ужасно!

Я. Главное — недолго бы везли, тут загнешься, даже оправиться нельзя…

О н. Говорят, они уже к Волге вышли, не знаешь?

Я. Кто его знает…

Впереди замаячили сквозь дождь огни станции. Поезд стал резко тормозить, и мы чуть было не повалились в кучу, в вонючую жижу на полу вагона. А как только он остановился, со станции заорал громкоговоритель по-немецки что-то хриплое, а потом, таким же хриплым голосом, по-русски:

«Выходить по одному, соблюдать порядок, строиться по четыре возле вагонов, при попытке к бегству — расстрел на месте без предупреждения. Выходить по одному, соблюдать порядок…»

И сразу забегали вдоль вагонов сапоги.

О н. Давай вместе держаться, ладно? Если вместе — ничего они с нами не смогут сделать, если всем вместе…

Кто-то дернул со скрежетом дверь вагона, скомандовал что-то по-немецки, репродуктор надрывался, но его было плохо слышно из-за дождя и крика.

Дождь пошел еще сильнее.

Громкоговоритель спасательной станции не унимался:

«Девушка в белой шапочке, делаю последнее серьезное предупреждение! Немедленно давай к берегу, тебе русским языком говорят! Последний раз предупреждаю!»

А может, совсем не  о н?

Может, просто так вспомнилось, потому что дождь и потому что разговор зашел о лагере?

Ведь вроде бы непохож, да и на той фотокарточке тоже — обыкновенное лицо, ничего не напоминает…

Он откупорил бутылки, налил пиво в стаканы.

О н. Как из ведра поливает! Хотя, пока они шашлык зажарят, и дождь пройдет и лужи просохнут.

Я его спросил неожиданно для самого себя:

Я. А вы воевали?

Он задержал бутылку над стаканом.

О н. Нет, не пришлось. Я работал на номерном заводе, просился — не пустили. Фронт — тыл, тогда все едино было, вровень хлебнули. А эти бутылки еще холодней даже!.. Что вдруг спросили?

Я пожал плечами.

Нет, не пришлось. Неловко даже, понимаете, — все моего года рождения свое отвоевали, а я… такое дело… Спрашивают, — не всем же объяснять станешь?

Нет, не  о н, конечно. Здорово, однако, мне напекло голову… Да и как  т о т после всего мог бы оказаться сейчас здесь и вот так сидеть со мной и пить пиво?!

Впрочем, нынче уже и не спрашивают, забывают войну понемногу, молодежь подросла… Вот девчушка эта, например, наша официантка, — откуда ей помнить?..

Он о чем-то задумался, глядя в стакан с пивом.

А может, и лучше, что забывается? В массе, так сказать. Живым — жить, время все сглаживает, списывает, так сказать. Если все помнить… Закон жизни! Детей растим, ругаемся с начальством, работаем, ходим на футбол. Жизнь идет! Футболом не болеете? За свой СКА небось? Хотя нынешний сезон вам не светит, скажем прямо.

Нет, не  о н  конечно же! Если  т о т  и жив, не до пива и не до футбола ему.

Я. Второй круг впереди. А вы за кого?

Он посмеялся.

О н. Я больше по телевизору. Городок у нас маленький, своей классной команды нет, в области — там есть, по классу «Б».

Я. Вы откуда?

Он махнул рукой.

О н. Пятьдесят тысяч жителей, и то едва ли наберется. Типичный уездный, тихий, наполовину деревянный, хорошо — после войны железную дорогу до нас дотянули.

И опять застенчиво улыбнулся.

Гром, казалось, перекатывался по самому навесу, полотно уже вовсе набрякло водой, тяжелые капли то и дело срывались на пол, на стол.

Никакого лагеря, строго говоря, не было, была просто чавкающая под ногами осенняя земля, огороженная колючей проволокой.

С ним мы держались все время вместе, как сговорились в поезде, спали тоже рядом, прямо на мокрой, липкой земле, и только луч прожектора с вышки время от времени скользил, как нож, по спящим телам. Со временем-то ты научились спать и в холод, и в мокрядь, и стоя, и лежа.

С моря к причалу шел прогулочный пароходик «Бессмертный», старая разбитая калоша — ему давно бы пора на слом, и то, что он все еще держался на плаву, казалось просто чудом долголетия. Швартуясь, он оповестил берег о своем прибытии длинным надтреснутым гудком, а с его палубы некто, глотая слова, интимно признавался: «Я люблю тебя, жизнь…» …Ну а если это даже  о н? Какие у меня доказательства? И к чему все это? Ведь могло же это быть и просто дурацким совпадением, аберрацией памяти, — что тогда?

А он потягивал пиво, продолжал рассказывать что-то свое:

О н. …я и сейчас плаваю — ничего, уплыву в море — берега не видно. Люблю. А зимой — лыжи. Всем семейством ходим, жена тоже любительница, и ребят с детства приучили. Старший школу окончил, я его в новый интернат устроил физруком, он у меня по трем видам имеет первый разряд, пусть стаж зарабатывает — нынче без стажа лучше в институт и не суйся. А с другой стороны, за два года они позабудут и то, что в школе учили, верно?..

Голова у меня гудела еще сильнее прежнего, хотя и стало совсем не жарко, но в грозу или перед грозой, когда резко меняется давление, у меня всегда начинает гудеть голова и сердце колотится как бешеное.

Я вдруг решился все-таки. Ошибся — извинюсь, только и всего, он поймет.

Наша официантка убирала соседний столик. Я повернулся к ней.

Я. Вот что… пожалуйста — водки. Бутылку «Столичной».

Он удивился:

О н. А не сухого ли? Все же легче.

Я. Не так уже жарко сейчас.

И — официантке:

И рюмки.

Она не выразила никакого удивления, не спеша ушла к буфету.

Ноги у нее действительно были очень красивые.

О н. Водка так водка, какой русский человек откажется.

Извинюсь, ничего страшного.

Я. А вы меня узнали?

Он и бровью не повел.

О н. Поначалу показалось, да. Вы не обиделись, надеюсь?

Я. А вы еще всмотритесь.

Он даже рассмеялся.

О н. Сперва я обознался, а теперь, похоже, — вы? Бывает.

Я. А все-таки?

Я снял с головы этот дурацкий бумажный колпак.

Ну?!

Он снисходительно улыбнулся.

О н. Нет. Вот разве выпьем, там уж всякое может померещиться, что было, чего не было. Хотя я, знаете ли, с некоторых пор совершенно не пьянею, сколько бы ни выпил, отчего бы, а?..