К р ю к о в. Я разглядел!
Г а л о ч к а. Нет, это я вам сказала.
К р ю к о в. Я бы и сам догадался!
Г а л о ч к а. Не скоро. А значит — поздно.
К р ю к о в. Галочка!.. Слушайте, а если я…
Г а л о ч к а. И вправду влюбитесь? Не советую.
К р ю к о в. Но почему?!
Г а л о ч к а. Во-первых, вы бы стали видеть меня достаточно часто, чтобы одуматься. А во-вторых… во-вторых, может же и так случиться, что я сама вас полюблю, и как тут быть с вашей драгоценной самососредоточенностью?.. Нет, Слава, лучше не надо, я это вам — по-дружески.
К р ю к о в (очертя голову). Ей-богу!..
Галочка опять рассмеялась.
То есть я ничего пока не утверждаю, но…
Р о д и м ц е в (Гордину). Быстро вы перекантовались! Третью партию подряд продуваю!..
Г о р д и н. Просто вы несколько… не в форме, только и всего.
Р о д и м ц е в (неожиданно). Послушайте, а мы с вами раньше не встречались?..
Г о р д и н (усмехнулся). Не исключено. (Встал.) Извините. Пора, Владимир Федорович, спокойной ночи. (Ушел.)
Родимцев глядел ему вслед.
(Проходя мимо, Гаврилову.) Не пей кофе на ночь, Сережа, не уснешь.
Г а в р и л о в (рассеянно). Да… да, пойдем. (Взглянул на часы.) Четверть двенадцатого.
Г о р д и н. Значит, сейчас приедет.
Г а в р и л о в. Лосева — здесь…
Г о р д и н. Пойдем.
Ушли наверх.
Родимцев подошел к Мусе.
Р о д и м ц е в. Ну и чудаки тут у вас собрались…
М у с я (подсчитала). Пять девяносто шесть с вас.
Р о д и м ц е в (отдал ей деньги). Четыре копейки за тобой будут… Ну и чудаки!.. А город-то — режимный, без пропуска не проедешь…
М у с я (отдала ему сдачу). Девятнадцать рублей четыре копейки.
Р о д и м ц е в (взял деньги). А тут — одни чудаки… (Проходя мимо Галочки и Крюкова, про себя.) Усну ли еще — вот вопрос…
Г а л о ч к а (ему). Покойной ночи.
Родимцев остановился, несколько недоумевая.
К р ю к о в (ему). Счастливых сновидений.
Родимцев пошел к лестнице, оглядываясь на них.
А д м и н и с т р а т о р (вдогонку Родимцеву). Спокойной ночи.
Родимцев был уже у лестницы, поравнялся с Щербаковым.
Щ е р б а к о в (ему). Покойной ночи.
Родимцев вздрогнул, стал быстро подниматься по лестнице. Навстречу ему — Л о с е в а.
Л о с е в а (ему). Добрый вечер.
Он и вовсе растерялся.
Р о д и м ц е в (про себя). Прямо за глотку берут!.. (Ушел к себе.)
Лосева спустилась вниз.
Л о с е в а (Щербакову). Пошли?
Они пошли в кафе.
Щ е р б а к о в (кивнул на свободный столик). Здесь?
Л о с е в а. Нет. Я к людям хочу.
Они пошли к столику Крюкова и Галочки.
З а т е м н е н и е с п р а в а.
С л е в а.
М е н ш и к о в остановил машину у шлагбаума железной дороги. Снег валил не переставая.
М е н ш и к о в. Переезд… одиннадцать километров осталось… (Взглянул на часы.) Четверть двенадцатого. Какой поезд проходит?.. Хорошо бы сейчас на юг, в Коктебель… или в Армению… к теплу…
Рядом с ним — Г о р д и н.
Как ты живешь, Марк?
Г о р д и н. Спасибо, Андрей здоров. У него большие способности к шахматам, уже меня обыгрывает…
М е н ш и к о в. А — диссертация?
Гордин только махнул рукой.
Марк, мне надоело тащить тебя на аркане! Ты заведуешь сектором! — они же тебе в сыновья годятся, эти твои кандидаты, два доктора!..
Г о р д и н. Да, очень способная молодежь. У Андрея должны быть математические способности, если шахматы — значит, и математика.
М е н ш и к о в. Тебе не нужно — мне нужно, чтоб у тебя была степень!
Г о р д и н. Да, да… да…
Помолчали.
М е н ш и к о в. Черт побери, где же поезд?!. За полчаса перекрывают дорогу!
Гордин улыбнулся.
Чему ты улыбаешься?
Г о р д и н. Вспомнилось… Мы на поезде — я, ты, Сергей, — на юг, в Крым… На троих две пары белых штанов, одна пижама… белые полотняные туфли, мы их чистили зубным порошком… Какой успех имели мы в Анапе! — тогда ученые только-только входили в моду… Шашлыки, караимские пирожки, «Абрау-Дюрсо»… (Напел.) «Под маской леди краснее меди торчали рыжие усы…»
М е н ш и к о в. Той осенью тебя и…
Гордин отмахнулся только.
Г о р д и н. Был бы здоров Андрей…
Издалека послышался приближающийся поезд.
М е н ш и к о в. Я сильно изменился, Марк?
Гордин отозвался не сразу.
Г о р д и н. Мы — мудрее, конечное… увереннее, опытнее… Идей — меньше, ничего не попишешь, идеи — удел молодых в науке… Просто тогда мы были щедрее, менее расчетливы, легкие на подъем… Теперь — их очередь, нынешних, главное — не мешать им… Щербаков, Крюков, Лосева… Потом — мой Андрей…
М е н ш и к о в (без паузы). Что ты думаешь о Лосевой?
Г о р д и н (помолчав). Очень способная… хорошая голова…
М е н ш и к о в (усмехнулся). Хорошо. Что ты думаешь обо мне?
Г о р д и н. Да, да…
Шум поезда ближе.
Советчиков тут не жди, кто отважится?.. Если не можешь иначе, невмоготу… если нельзя иначе…
Поезд несся мимо них, лязгая железом, Меншикову и самому не слышно было, что он говорил.
М е н ш и к о в. Завтра эксперимент… черт его знает! — никогда так не волновался… может быть, потому что это — самая давняя моя идея… помнишь, тем летом еще, на пляже, — чертил на песке… и только через тридцать лет ставлю опыт… Бывали годы, когда я начисто забывал о ней, текучка, плановые проблемы… а потом она опять встревала поперек всех дел, не отпускала… Завтра. А сегодня я сказал Лосевой — все, не хочу, хватит с меня двойной этой жизни, все! Отсек, забыл, не помню!.. Вранье! То-то, что — вранье!.. То-то, что — не могу без нее, не хочу, невмоготу!.. Вернуться к Наде? — не прощу этого ни себе, ни ей, ни Ирине, — того, что не решился, не осмелился… И вместе — уйти от Нади?! Двадцать три года, лучших… самые трудные, самые скудные годы — с ней, с Надей, полжизни… И Надя, умница, друг, ангел-хранитель… Но что-то ушло, надломилось… Уже не жить нам с ней просто, весело, без вранья… А я хочу — просто! Я хочу — без вранья! Не прикидываясь! Не насилуя ни себя, ни ее!.. А уже — нельзя, невозможно вспять, заново… А Ирина… с ней — просто и легко. Просто и легко! — и я опять — простой, легкий, прямой… Как быть, Марк? Чтоб — ни предать, ни сподличать, но — быть счастливым?! Как, Марк?!
Но Гордина уже не было рядом.
Поезд пронесся мимо, ушел, отгрохотав.
Чертова дорога… пока доедешь, всю жизнь заново переживешь!.. Не дорога — исповедальня…
З а т е м н е н и е с л е в а.
С п р а в а.
Л о с е в а (протянула Галочке руку). Лосева. (Крюкову.) Привет, Славик.
К р ю к о в. Здорово, мать. (Галочке.) Вот, Галочка, чтобы не влюбиться в нее, я ее в матери возвел. Инстинкт самосохранения.
Л о с е в а (Галочке). Вам он уже объяснился?
Г а л о ч к а (смутилась). Как вам сказать…
Л о с е в а. Иначе и быть не могло.
К р ю к о в (Галочке). Не верьте ей, я хороший.
Л о с е в а. Но мог бы быть и лучше…
К р ю к о в. Всё впереди, мать, всё впереди. Всяк кузнец своего счастья. (Поет.) «Мы кузнецы, и дух наш молод, куем от счастия ключи…»
Л о с е в а (без улыбки). Куют — кандалы.
Щ е р б а к о в. Кандалы счастья… любопытный оборот…
Г а л о ч к а (старательно). Если счастье понимать упрощенно — как благополучие, покой, неизменность, то это не так уж далеко от истины…
К р ю к о в (победно). Раз — и будь здоров!
Г а л о ч к а (обиделась). Разве неправда?..
Л о с е в а. Правда. Даже слишком.
Щ е р б а к о в. Очевидность всегда смахивает на неправду, Галочка. Не говорите аксиомами — тогда вас будет трудно опровергнуть.
К р ю к о в. Не бойтесь их, Галочка. Они хорошие. Просто они злоязычные, таков ихний бонтон.
Л о с е в а (вдруг). Мы не злоязычные. Просто трусы. Мы боимся очевидности, Галочка, потому что она требует поступков, решений — за или против. В неясности всегда есть лазейка — перемелется, там видно будет!.. Мы боимся перемен. Пусть будет, как было. Чтобы что-то изменить, надо изменить самих себя. Боимся — вдруг не себя, себе изменим? Никаких перемен! — хотя ждем их. Вот что такое мы, Галочка. (Улыбнулась.)
К р ю к о в (он в отличном настроении). Ай да мы! Ай да амазонка ты, мать!
Г а л о ч к а. Как вы… нет, как все мы непохожи на то, какими нас изображают… ну, в том же моем искусстве хотя бы!.. Насколько все разноречивее, путанее…
Щ е р б а к о в. Откажитесь от завтрашней лекции, Галочка. Ведь завтра вы станете говорить противоположное.
Г а л о ч к а (потухла). Нельзя… Как же?!
К р ю к о в. Конечно! Не будем относиться к себе слишком бескомпромиссно.
Л о с е в а. Это так удобно…
Щ е р б а к о в (ударил кулаком по столу). Не хочу! Не хочу — удобно, покойно, неизменно… надоело!.. Ха, ученые, титаны, преобразователи! Извлекаем корни… теории, гипотезы, системы… а зачем — знаете ли?.. Менять мир, а человека при этом оставить в покое?! — ты хороший, все хорошо, все прекрасно, а будешь прилежен — все будет еще лучше, еще раз прекрасней?! Его надо злить, тормошить, бесить, чтоб он понял наконец: пока он сам не изменится — ни черта не изменится, ни на грош не станет разумнее. Если хоть разок поверить в то, что другим, чем ты есть, ты уже не будешь, — лучше уж беги на Ваганьково, теши себе приличненький памятник над собственной могилкой!.. Нет, не хочу быть приятным, обаятельным, это унизительно — нравиться всем!..
Одна Лосева услышала что-то.
Л о с е в а (вскочила со стула). Погоди!.. Вы ничего не слышите?..
Никто ничего не слышал.
Неужели вы не услышали?! (Выбежала на улицу.)
К р ю к о в (вдогонку). Куда ты, мать?!
Г а л о ч к а. Она же простудится!
Щ е р б а к о в (усмехнулся, сел). Разговорился… Цицерон!..
Г а л о ч к а. Вы говорили прекрасно, Боря…
Щ е р б а к о в. Но слишком долго и слишком громко. Крик души нынче неприличен — говорите невнятно и тихо, как в театре у Эфроса…
М у с я. Я закругляюсь, мальчики, двенадцать скоро. (Администратору.) Закрываюсь, Михаил Минаевич! Инкассатор, видать, уже не приедет.
А д м и н и с т р а т о р. Время позднее.
Муся заперла буфет, тихо напевая ту же «Калитку».
Г а л о ч к а. Какой неожиданный сегодня вечер получился…
Щ е р б а к о в (про себя). Трепач чертов… златоуст!..
З а т е м н е н и е с п р а в а.
С л е в а.
Уже показались огни «Почтового ящика». Встречные машины — мгновенными сгустками света сквозь снег.
М е н ш и к о в. Ну вот, почти приехал… Горячий душ, чай и — спать… Встать пораньше, проверить с Марком все системы, ничего не упустить… в девять можно начинать. Я и Марк — на главном, Щербаков и Крюков — дублируют… Неужели Щербаков уйдет?! На питании — Лосева. (Усмехнулся.) Уже Лосева, не Ира… Лосева!.. Быстро же ты, братец, скоро же ты!..