Действие первое

15 июня 1455 года. Солнечный, слепящий полдень. Площадь перед теологическим факультетом на горе Святой Женевьевы — сердце университетского, студенческого Парижа. Посредине ее стоит огромный, увитый зеленью и цветами камень, известный всему Парижу под именем «Чертова камня».

Полно народу — школяры всех четырех факультетов университета, их подружки — шумные, праздные, чуть навеселе. Среди них — Р е н ь е  д е  М о н т и н ь и, К о л л е н  д е  К а й е, Г и  Т а б а р и.

На «Чертовом камне» стоит во весь рост молодой, возбужденный  Ф р а н с у а  В и й о н. Напротив, у подножия камня, в сопровождении нескольких городских стражников — Ф и л и п п  С е р м у а з  в поповской сутане. Гул голосов, веселые выкрики, громкий смех, скрипки, лютни, бубен, барабан.

С е р м у а з (грубо и надменно). Отдайте камень! Камень отдайте!

В и й о н (простодушно). Какой камень?!

С е р м у а з. Что значит какой?! — из-за которого я здесь!

В и й о н. Камни бывают разного рода, ваше преподобие. Например, камень, который носят за пазухой. Надеюсь, он при вас? Или, наоборот, камень, который бросают в чужой огород, — навряд ли он вам нужен. Или камень, который привязан к ногам утопленника, — этот вам уж наверняка ни к чему. И, наконец, камень, который один дурак бросил в воду, а десятеро умных никак его не достанут со дна. Разве вы уронили что-нибудь в воду, ваше преподобие?..

Веселый смех в толпе.

С е р м у а з (гневно). Вот этот! На котором ты стоишь, мозгляк!.. «Чертов камень»!

В и й о н. Чертов камень? Зачем, ваше преподобие, вам, служителю господа бога, чертов камень, то есть — дьяволов, а точнее говоря — антихристов?! Известный также в Париже под именем «Чертовой тумбы» или — вы простите мою вольность, ваше преподобие! — под названием «Чертова дерьма»?.. Зачем вам об него мараться, ваше преподобие?!

Восторженный хохот толпы.

К о л л е н (он стоит с дружками чуть в стороне). Дети, чистые дети! — им бы поиграть, позабавиться, а как до серьезного дела дойдет…

М о н т и н ь и. Погоди, и до потайных сундуков доберемся, до заветной мошны… дай ему облаять попа, расшевелить горячие головы, распалить кровь, а там уж слово за нами…

Т а б а р и (поспешно). Делить поровну! Добычу — поровну, такое мое условие!..

С е р м у а з (наливаясь злостью). Отдай камень! Отдай по-хорошему!

В и й о н. Согласен, ваше преподобие, но только если вы унесете его самолично. А грыжу, которую вы при этом непременно наживете, вам бесплатно вырежут студенты медицинского факультета.

Из толпы вышли вперед — веселые, разбитные, под хмельком — Т о л с т у х а  М а р г о, Ж а н н е т о н, П е р е т т а  и  Б л а н ш.

Т о л с т у х а  М а р г о. Не давайтесь им в руки, ваше преподобие, не то они так вас ненароком уполовинят!

С е р м у а з (в гневе). Да я скорее руку дам на отсечение, язык, уши, нос, голову…

П е р е т т а. Остановитесь, ваше преподобие, не то сгоряча отсечете себе как раз то, без чего нам с вами едва ли столковаться!..

С е р м у а з. …чем даже взгляну в вашу сторону, шлюхи площадные!

Ж а н н е т о н. А чем мы хуже порядочных?! — мы, а не они, пресные и постные супружницы, даем вашему брату утешение среди забот, радость среди будней, уверенность в себе после того, как его поучили дома скалкой!

П е р е т т а. Мы, а не ваши кислоглазые, тонкогубые верные жены, делаем из вас хоть на ночь, хоть на час, а — мужчин!

Б л а н ш. К нам на огонек, если уж на то пошло, забегают утешиться первые люди королевства! Как военные, так и судейские!

Т о л с т у х а  М а р г о. Так что мы не хуже других выполняем свой гражданский долг!

В и й о н (хохочет). Нет! — им только попадись на язычок! С ними держите ухо востро, ваше преподобие!..

Т о л с т у х а  М а р г о (с гордостью). А мы — парижанки! Поищи-ка еще где таких!..

С е р м у а з (вышел из себя). Вы! — развратники, голодранцы, умники, говоруны, гордецы, грамотеи!.. От вас все беды, все пороки, все пакости в этом городе!.. Днем вы задираете нос, богохульствуете и кичитесь своей ученостью, ночью распеваете похабные песни, бьете стекла, срываете вывески, пристаете к почтенным дамам, бесчестите девиц, лапаете в потемках наших служанок… Вы! — накипь, пена, подонки Парижа! Чего вам надо?!

В и й о н. Чего? — я тебе скажу, тонзура без головы! Мы молоды, и этот университет — наш! Этот город, эта жизнь! Мы и есть — Париж, а не вы, поперхнувшиеся собственным самодовольством! Мы плюем на ваш порядок, вашу сытость! вашу тупость! На ваших мужчин, от которых родятся худосочные заморыши! На ваших женщин, с которыми мы спим не ради удовольствия, а лишь для того, чтобы улучшить вашу породу!.. Наше время пришло! Наше время стучится в городские ворота! А этот камень мы поставим на вашей могиле, вот зачем он нам нужен!

Одобрительные крики в толпе.

С е р м у а з (перекрывая шум). Мы вас скрутим в бараний рог! Мы еще пустим вам кровь — вы забыли, как это бывало прежде?! Я узнал тебя, Франсуа Вийон, я узнал твою подлую, наглую рожу, я ее помню еще с той поры, как тебя высекли публично по голому заду! И все, что ты тут наплел, — ложь, обман, подвох, ты — чертов брехун, ты все истины выворачиваешь наизнанку!

В и й о н (в восторге). Ты прав, брюхатик! — все ваши истины — наизнанку! Все ваши мертвые, липкие, трусливые истины! Наизнанку их!

С е р м у а з (кричит). Босяки, святотатцы, мятежники, ничтожества желторотые! — мы вам вправим мозги! Мы вам еще всыпем пониже спины! Мы еще покажем вам, кто хозяин в Париже!

Галдящая, орущая, приплясывающая толпа вытесняет его и стражников с площади.

В и й о н (спрыгнул с камня, подошел к друзьям). Ну, славно я ему вмазал?!

Т а б а р и. Да уж язык у тебя подвешен, что ни говори!..

К о л л е н (с веселой угрозой). Погоди! — скоро заговорят языки колоколов на колокольнях! Скоро мы еще не так возьмем за горло этот проклятый город! Все впереди! — мы пройдемся по нему вдоль и поперек, он еще обмарает портки от ужаса — дай срок!

В и й о н (не понял). Кто это — мы?

К о л л е н (твердо). Мы… — «Раковина».

М о н т и н ь и. Оставь его в покое, Коллен, ему незачем в это лезть. Не путай его в наши дела.

Т а б а р и. А чем он хуже других? — он парень что надо.

В и й о н (уязвлен). Я — с вами!

К о л л е н (неопределенно). Там видно будет. (Направился в толпу.)

Т а б а р и (идет за ним). Только чур — навар пополам! (Ушел вслед.)

М о н т и н ь и. Зря ты лезешь в эту кашу, Франсуа…

В и й о н (обиделся). Но ты-то — в этой вашей «Раковине»?! Тебе можно, мне нельзя?!

М о н т и н ь и. Я — отпетая душа, из университета выперли, из дому ушел… Ты — другое дело, ты уже лиценциат, ты мог бы изучать право, или медицину, или теологию, мог бы стать со временем священником, адвокатом, профессором, нотариусом… А вместо этого от тебя теперь разит дешевой политикой, дешевым вином и дешевыми девками… и все твое будущее под угрозой!

В и й о н (отмахнулся). Будущее!.. — оно так быстро становится прошлым…

М о н т и н ь и. Так ведь у тебя дар божий!..

В и й о н (возмутился). Ренье! — мне надоело! Все мне твердят одно — ты, мама, дядя: у тебя талант, не зарывай его в землю, не растрачивай себя черт те на что!.. Как будто этот самый дар божий — тяжкий крест, который я приговорен таскать всю жизнь на своем горбу… Оставьте меня в покое! — я хочу жить как все, весело, во все тяжкие!..

М о н т и н ь и. Ты не такой, как мы, Франсуа, не такой, как все, то-то и оно.

В и й о н (задумался). То-то и оно… Во мне будто живут два чужих человека, два брата-врага… Один — веселый, беззаботный школяр, забулдыга и бабник, которому все нипочем, море по колено… Другой приходит ко мне по ночам, и не велит спать, и бередит душу, печальный и тихий. Мир плохо устроен, шепчет он мне в темноте, и люди бедны радостью, они не знают, где правда, где ложь, и Париж задыхается от собственного смрада… Утешь их, твердит он мне, рассмеши, научи их петь, когда им весело, и плакать, когда горько… отвори им совесть, как лекарь отворяет кровь…

М о н т и н ь и. Что же ты ввязываешься тогда в политику? В эту ребячью школярскую войну с Парижем? — что тебе в ней? Тебе, поэту?

В и й о н. А то, что в этом городе нет места стихам! Нет места жалости и любви!.. — значит, его надо сровнять с землей и перепахать железом! Предать огню и потоку!

М о н т и н ь и (усмехнулся). Жалость — на пепелище? Стихи — на крови?..

В и й о н. Иногда мною овладевает такая кровожадная, разнузданная справедливость, такое слепое сладострастие человеколюбия, что мне самому становится страшно… и я перестаю отличать возмездие от мести и сострадание от безнаказанности… и тогда я ищу убежища в стихах.

М о н т и н ь и. Забудь о них, если хочешь заниматься политикой. Она в них не нуждается. Как, впрочем, и в сострадании.

В и й о н. А стихи?.. — ты убежден, что стихи кому-нибудь нужны? Что они могут что-нибудь изменить в этом мире?! — я ведь знаю вкус и этих сомнений, Ренье!..

М о н т и н ь и (обнял его). А что тебе до мира? До этих людишек? Посмотри на них — жалких, тщеславных, сытых своим голодом! До тебя ли им?! — ты их не переиначишь, не сделаешь ни добрее, ни достойнее…

В и й о н. Что же ты твердишь мне о моем даре? О божьем даре, до которого никому нет дела?!

М о н т и н ь и. Это твой искус, Франсуа, твой сладостный тяжкий крест. Неси его в одиночестве, так уж тебе написано на роду. А жажду справедливости… жажду заливают вином, Франсуа. Или сдабривают расхожей любовью. (О девицах, сидящих стайкой на «Чертовом камне».) Вон их сколько, бери любую на выбор. Сегодня они дешевле обычного — они тоже приобщились к политике. Толстуха Марго, Жаннетон, Бланш, Перетта, — они готовы на все… во имя свободомыслия!

Среди девиц — неслышно, неназойливо — появилась  Д е в у ш к а, к о т о р о й  н и к о г д а  н е  б ы л о, улыбаясь Вийону открыто и нежно. Он заметил ее, незнакомую.

В и й о н (о ней). Слушай, вон там, рядом с Толстухой, — девушка с ромашкой в руке, простоволосая… кто она?

М о н т и н ь и. Должно быть, новенькая.

В и й о н (Девушке, которой никогда не было). Ты кто? Как тебя зовут?.. (Девицам — о ней). Откуда она взялась?

Т о л с т у х а  М а р г о. А кто ее знает? — они ведь, что ни день, толпами приходят в Париж искать счастья, дурочки деревенские.