Ж а н н е т о н. Всех не упомнишь — нас в столице не меньше трех тысяч наберется, веселых девиц.
Б л а н ш. Ну, своих-то мы носом чуем, настоящих-то!
П е р е т т а. Кто ни есть, откуда ни взялась, — дорожка одна! Ты думаешь, мы по-другому начинали?!
В и й о н (Девушке, которой никогда не было). Слушай! — ты что все смотришь в мою сторону и молчишь? Подойди, не бойся!
Она, все так же улыбаясь, подошла к нему.
Ты кто?.. — да не бойся, отвечай! Ты — из них, из наших неверных подружек?..
Она молчит, не спуская с него спокойного, нежного взгляда.
Если ты пришла сюда торговать любовью, то у меня как раз есть несколько су в кармане, это со мной не часто бывает, тебе повезло. Да я никогда за это и не плачу, ты будешь первая. Или это я у тебя первый? — ты совсем еще маленькая… Ты на кого-то похожа, на кого?.. (Усмехнулся.) Разве что на ту, которую я всякий раз вижу, когда закрываю глаза, кого бы я при этом ни целовал… Я ведь сплю со многими, а люблю одну… правда, я ее еще не встретил, но ты похожа на нее… (Внезапно.) Нет, была одна… есть одна… она сама меня позвала, и я любил ее всю ночь… долгую, душную ночь до самого дня… но утром она посмеялась надо мной и прогнала… и даже пожаловалась на меня в полицию, когда я стал добиваться ее снова. Ты похожа и на нее… на ту, которую я в ней искал и нашел… а она изменила и посмеялась надо мной… Это очень больно, понимаешь? — но я не могу ее забыть…
Она ему улыбалась.
Что ты все молчишь? Или ты не веришь мне?! — не бойся, мне ничего от тебя не надо!..
На площадь, в сопровождении того же Ф и л и п п а С е р м у а з а, вышла — красивая, нарядная и надменная — К а т е р и н а д е В о с с е л ь.
(Увидев ее, Вийон изменился в лице.) Она… Вот от нее мне кое-что надо… Ей мне есть что сказать…
С е р м у а з (Катерине). Я говорил вам, Катерина, не надо было идти этой площадью, — вы только поглядите на этих разбойников!
К а т е р и н а. А мне нравится — тут, по крайней мере, весело и людно…
Вийон быстро пошел ей навстречу.
В и й о н (с дерзкой почтительностью). Мадам! — вы, прекраснейшая и безупречнейшая дама Парижа, — здесь, среди нас, недостойных даже слышать стук ваших каблучков?!
К а т е р и н а. Я вас не знаю, сударь. Во всяком случае, не помню. Дайте нам пройти.
С е р м у а з. Зато я знаю этого шалопая!..
В и й о н (искренне). Не помните? — меня?! Пусть так, не помнить меня — ваше право…
С е р м у а з (прервал его). У вас незапоминающаяся физиономия, сударь, что верно, то верно!
В и й о н (Катерине). …но не помнить моей любви?!
К а т е р и н а (насмешливо). О чем вы толкуете, мой юный друг?!
В и й о н (с болью). Я простил вам, поверьте, то, что вы отвергли мою любовь и посмеялись над нею, но — забыть?! — этого вы не смеете!..
К а т е р и н а. Впрочем, я кое-что вспомнила… Я вспомнила, как судебный пристав высек вас по моей жалобе розгами. Ивовыми розгами, это я помню. Вы удовлетворены, сударь?
В и й о н. О да! — розгами… Но даже когда меня секли и весь околоток сбежался смотреть на это веселое зрелище — секут любовь по голому, беззащитному ее телу! — даже тогда я благословлял вас и безропотно принял позор и боль, даже тогда, под розгами, я сочинял стихи о вас!
С е р м у а з (грубо). Ты посмел запятнать доброе имя дамы своими грязными куплетами?! — я живо укорочу твой язык, щенок!
К а т е р и н а. Что вы, милейший господин Сермуаз! Отрезать ему язык — все равно что лишить павлина хвоста или змею — жала.
В и й о н (с горечью). О да… язык мне еще пригодится… Хоть бы и сейчас — сейчас вы услышите новые стихи… Это будут последние стихи, которые я сочиню в вашу честь… Нет, в ваше бесчестье, мадам!.. (Обернулся к девицам, сидящим на «Чертовом камне».)
Ах, Бланш, Перетта, Жаннетон, —
Увы, весь мир — один притон!
Но это и неплохо —
Порок приятней вздохов,
А плоть милей души во цвете лет!
К а т е р и н а (насмешливо). Вы делаете успехи, сударь, — раньше рифмы у вас были и вовсе невпопад.
В и й о н (обращаясь — хоть стихи эти и адресованы. Катерине — к Толстухе Марго).
Скажу я вам как шлюхе:
Печально жить старухе.
Пора запомнить дельный мой совет:
Увянет юность — счастья не найдете!
Спешите вашу долю взять сполна!
К а т е р и н а. Пойдемте, Филипп, мне что-то прискучили эти излияния…
В и й о н (обернулся к ней).
Нет ничего грустней увядшей плоти —
Кому кошелка старая нужна?!
К а т е р и н а (задохнулась от возмущения). Вы это мне, сударь?! Мне? Вы смеете?!
В и й о н (не спуская с нее глаз).
Не мощь в мужчине дорога,
А лишь желанье да деньга.
А сила, может статься,
Найдется и у старца!
С е р м у а з (полез под сутану за кинжалом). Я ему заткну глотку, Катерина, только прикажите!
В и й о н (Катерине).
Под вашею умелою рукой
И от мальца до срока
Добиться можно прока,
Хоть и неразвит дар его мужской!
Когда ж мальчишка дар свой приумножит —
Уж ваше дело будет сторона:
Он в новый кошелек богатство вложит —
Кому кошелка старая нужна?!
К а т е р и н а (визгливо). Это слишком! Назвать меня старухой?! Меня — старой кошелкой?!
С е р м у а з (вытащил из-под сутаны кинжал). На, получай, подонок! Получай свое, рифмач подзаборный!.. (Ударяет его в голову кинжалом.)
Кровь залила Вийону лицо. Он пошатнулся, но рядом с ним оказалась Девушка, которой никогда не было. Толпа в смятении загудела, сомкнулась вокруг Сермуаза и Вийона.
В и й о н. Вот как… я бы мог вам простить ревность, сударь, или даже верность этой даме, не знающей, что это такое… Но вы посмели прервать меня, когда я сочиняю стихи. Этого я вам простить не могу, увольте! (Наносит Сермуазу удар ножом в грудь. Тот падает замертво.)
Вынырнув неприметно из толпы, рядом с Вийоном возник П а л а ч. С другой стороны к нему бросились друзья — Коллен, Монтиньи, Табари.
П а л а ч. Чуял я, что жареным попахивает, что без меня дело не обойдется!.. И вот он, тут я, ушки на макушке! Тут как тут!
В и й о н (испугался). Кто ты?
П а л а ч (даже обиделся). То есть как это кто?! — Анри Кузен я, палач славного города Парижа, прошу любить и жаловать!
Толпа в ужасе заметалась, быстро редея. И вот площадь уже пуста — только Вийон, Коллен, Монтиньи, Табари, Палач и Девушка, которой никогда не было.
К о л л е н (подхватил Вийона под руки). Теперь ты наш, Франсуа, теперь тебе, кроме нас, кроме «Раковины», податься некуда!..
Т а б а р и. Прямо с мокрого дела новую жизнь начал!
П а л а ч. Уноси ноги, приятель, смажь пятки салом, беги, пока цел! Главное дело, чтоб от меня подальше, со мной шутки плохи, если уж кто ко мне на алтарь попал…
К о л л е н (увлекая за собой Вийона). Теперь ты наш, Франсуа, мы тебя в обиду не дадим!..
Т а б а р и. Как за каменной стеной! Будь спокоен!..
М о н т и н ь и (усмехнулся напоследок). Спокойно разве что только в петле бывает…
В и й о н (в отчаянии). Что за город! Проклятый город!.. Я искал любви — меня высекли розгами! Я хотел счастья — и убил ближнего своего! Я жаждал чистоты — и запятнал себя кровью! Я искал человека — и обрел палача!.. Что за город! Что за город-перевертыш!..
Друзья быстро уводят его с площади.
П а л а ч (им вслед). До скорого, приятель! Ты следы-то хорошенько заметай, хотя, по чести тебе скажу, от меня мало кому уйти довелось… еще свидимся, не сомневайся!.. (Ушел в другую сторону.)
Девушка, которой никогда не было, осталась одна на пустой площади. Тихо, бессильно плачет, волосы закрыли лицо.
Ночь с 24 на 25 декабря 1455 года — рождество.
Ризница церкви Наваррского коллежа — теологического факультета Сорбонны.
У задней стены, в центре, — большой, окованный медными полосами сундук: в нем хранится факультетская казна.
В узкое окно, протиснувшись меж прутьев, в ризницу влезают Ф р а н с у а В и й о н, К о л л е н, М о н т и н ь и, Т а б а р и и М а л е н ь к и й Ж а н, профессиональный взломщик. У Табари в руке горящая неверным пламенем свеча.
К о л л е н (оглядываясь вокруг). Тут?
В и й о н. Тут.
М о н т и н ь и. Темновато…
М а л е н ь к и й Ж а н. Да и сыровато… а у Маленького Жана ревматизм…
Т а б а р и. А уж жутко до чего! — спаси бог!..
К о л л е н (ему). Посвети-ка.
Табари поднял свечу над головой.
(Увидел сундук; Вийону.) Он?
В и й о н. Он.
М а л е н ь к и й Ж а н (подошел к сундуку, оглядел его внимательно). Серьезная вещь…
К о л л е н. За дело! Валяй, Маленький Жан! — до света надо управиться. (Табари.) А ты вали обратно, будешь стоять на стреме за стеной, в саду.
Т а б а р и. Мое условие — поровну! По-честному! (О Вийоне.) Он новичок, ему меньшая доля причитается, пусть он и стоит на стреме!
К о л л е н (нетерпеливо). Ладно, поровну так поровну. Вали через стену и, чуть что, ухай филином. (Взял у него свечу.)
Т а б а р и (вылезает в окно). Слово сказано! — поровну навар! (Вылез.)
М а л е н ь к и й Ж а н (стал на колени, возится с замком). Замочек серьезный… хитрый замочек-то!.. Ну да ладно, мой славненький, мы ведь с тобой друзья? — друзья. Маленький Жан тебе больно, мой хороший, не сделает, он тебя не попортит…
В и й о н (нерешительно). Ну, я пойду…
К о л л е н (удивленно). Куда это?!
В и й о н. Я свое сделал — вот он, сундук с деньгой. Я буду ждать в таверне у Толстухи Марго.
К о л л е н. А мы тебе — денежки на блюдечке? Возьмите, мэтр Вийон, не побрезгуйте?!
М о н т и н ь и. Пусть идет, какой от него толк? — новичок. Зачем он тебе?
К о л л е н. А затем, что, если он только навел, только навар с дружками делил, — полспроса с него, разве что в клетку угодит, а не на алтарь к палачу. А так — все поровну: и добыча, и страх, и ответ, понял?!
М а л е н ь к и й Ж а н (колдует над замком). Денежки, они так просто в руки не даются, их еще уговорить надо, умаслить… денежки, они тоже свою гордость блюдут, не шлюха какая-нибудь, чтоб сама юбку задрала…
В и й о н (решился). Я пойду, Коллен. Я буду ждать у Толстухи.
К о л л е н (стал у него на пути). Никуда ты не уйдешь, Франсуа, вот тебе мое последнее слово. Такое уж у нас правило, в «Раковине», — пошел на дело, значит, ты в законе, а закон у нас твердый.
В и й о н. Плевал я на ваши законы! Я не вор!
К о л л е н (насмешливо). Кем же ты сюда явился, в ризницу Наваррского коллежа, да еще в рождественскую ночь? — лиценциатом? Мэтром? Или, не в обиду будь тебе сказано, — рифмачом?! Так ведь ты не за рифмами — за деньгами сюда пришел.