и дай нам силы не простить должникам нашим

(мы оба уже немного устали от громкой декламации), привратник захихикал и вместе с нами произнёс слово „Аминь”.

– Теперь хорошо, – сказал он, явно довольный. – Что бы ещё, хмм? Может быть, споёте „Иерусалим, о, неверный Иерусалим”? Очень люблю эту песню.

– Я не буду петь, – прошипел мне Нейшальк почти в самое ухо.

– Могу и спеть, и сплясать, лишь бы меня только впустили, – сказал я безропотно, вновь задирая голову.

– Ну, ладно. Что излишне, то вредит, – проворчал монах. – К тому же, судя по вашим голосам, не особая радость слушать ваше пение.

Он громко охнул, с явно притворным усилием, и, похоже, налёг на ворот, потому что мы услышали громкий скрип. Решётка, преграждающая нам путь в монастырь, дрогнула и начала медленно подниматься.

– Только смотрите за лошадьми, если обожрут нам кусты, то брат Серафим вас за яйца повесит, – строго предупредил нас привратник.

Наконец, мы вошли в Амшилас, и, как и прежде, нас встретил почти пустой двор. Только один из молодых монахов, не обращая на нас внимания, с трудом катил большую бочку, в которой что-то громко хлюпало.

– Ждите, – приказал нам привратник с высоты стены.

Нам не пришлось, однако, долго ждать, потому что вскоре я увидел старшего монаха, который быстрым шагом двигался в нашу сторону. Когда он подошёл, я поклонился ниже, чем привык это делать. Однако в монастыре Амшилас не стоило демонстрировать жёсткую шею и твёрдый позвоночник. Здесь никогда не было известно, кто кем является. Нейшальк не сподобился даже на то, чтобы кивнуть.

– Я Казимир Нейшальк, доктор богословия, профессор императорского университета и магистр тайных знаний, которые вы называете тёмным искусством, – сказал он надменно. – У меня к вам дело неизмеримой важности, но я буду говорить только перед Советом Монастыря. Да, да, я знаю, что двенадцать старых монахов составляют этот совет, и я буду говорить только с ними.

– Чернокнижник требует, чтобы его принял Совет Монастыря? – сказал брат голосом, в котором удивление боролось с негодованием. – Ты с ума сошёл, человече?– добавил он, не отрицая, однако, утверждения Нейшалька о Совете Монастыря, хотя я сам в первый раз слышал о таком учреждении.

– Именно так!

– А если нет? – тихо спросил монах.

– Тогда мои знания умрут вместе со мной, – сказал он, морщась. – Потому что, только предположим, что у меня на пальце отравленный перстень, и мелкой травмы достаточно, чтобы я отправился в путешествие, из которого уже не возвращаются. Вы хотите взять на себя ответственность за это, старик? А может, у меня есть яд в зубе? – спросил он, оборачиваясь в мою сторону. – Я говорю это, Мордимер, чтобы отговорить вас от каких-либо насильственных действий...

– Я не собираюсь ничего предпринимать без ведома и согласия хозяев, – объяснил я спокойно. – Потому что, прежде всего, нам нужна поддержка мудрых братьев.

– Я передам твою просьбу, чародей, – ответил монах после минутного молчания, и я был уверен, что, по крайней мере, он понял истинный смысл моих слов. – Но не стоит надеяться на скорый ответ.

– Я даю вам время до заката, – сказал демонолог сухо. – И это моё последнее слово. Только при условии, что Совет примет меня до захода солнца, я поделюсь знаниями. И знайте, что оно касается, между прочим, того, что вы так тщательно охраняете сотни лет…

Мне всегда казалось, что монастырь Амшилас не является местом, в котором чернокнижники, демонологи и еретики могли требовать чего-либо, кроме ощущения спасительного страдания. Но, видимо, времена менялись, так как седой монах, не спуская глаз с Нейшалька, медленно кивнул.

– Если такова окончательная цена твоих услуг, – ответил он скрипучим голосом, – мы согласимся на неё с полным смирением.

– Я думаю, другого вам и не остаётся? – Засмеялся демонолог.

Я был свято уверен, что на моём лице не дрогнул ни один мускул. Так и лицо монаха казалось лишь мёртвой маской, вырезанной из желтоватого сухого дерева. Я посмотрел на его руки, скрытые до середины запястья обширными рукавами серой рясы. Они тоже не дрогнули. Ну что ж, нас, смиренных служителей Святого Официума, учат, чтобы мы сохраняли спокойствие даже в самых унизительных ситуациях. Наконец, брат кивнул и повёл нас вглубь монастыря. После короткой прогулки мы оказались в просторной комнате с большими окнами. Под стенами стояло несколько монахов, но их лица скрывались под широкими капюшонами.

Нейшальк оглядел комнату, и в его взгляде таилась наглая издёвка.

– Я не думал, что интерьер этого монастыря отличается такой сермяжной строгостью, – сказал он. – Ну, не волнуйтесь, я в любом случае не останусь здесь достаточно долго, чтобы он успел мне чрезмерно опротиветь. – Он вздохнул с притворным сожалением. – А пока принесите мне чего-нибудь позавтракать, прежде чем соберётся этот ваш совет.

Монах даже не махнул рукой в сторону стоящих у стен братьев, а только слегка повернул в их сторону голову. Они сразу знали, что делать, потому что двое из них быстрым шагом направились в сторону двери.

– Хорошо вышколены, – сказал Нейшальк с насмешливым восхищением в голосе.

– Смирение и послушание, – сказал я, видя, что монах не откликается, – являются правилами, направляющими каждый наш шаг, в соответствии с учением Господа нашего.

– Каковое учение он недвусмысленно сформулировал, спускаясь с креста с мечом в руках, – съязвил демонолог.

– Но до того дал себя арестовать, бичевать и распять, – сказал я спокойно. – Но вы ведь пришли сюда не спорить о теологии, доктор, не так ли? Тем более, что человек со столь скромными знаниями, как я, вряд ли будет для вас интересным собеседником.

– Тоже верно, – буркнул он и отошёл от нас, в став у окна с широким каменным подоконником.

Нейшальку принесли еду: хлеб, холодное мясо и кувшин воды. Он театрально поморщился, но потом начал молча есть, всё это время стоя у каменного подоконника, на котором стоял поднос. Наконец, спустя уже довольно долгое время после того, как демонолог проглотил последний кусок, в комнату вошёл молодой монах.

– Совет собрался, – объявил он тихо. – И ожидает вас, доктор Нейшальк, вас, отец Бонавентуро, и вас, мастер Маддердин. Прошу следовать за мной.

– Наконец-то, – проворчал чернокнижник.

Он подошёл к нам, прочищая щели между зубами с громким чмоканьем.

– На обед приготовьте что-нибудь более удобоваримое, - сказал он.

Ведомые молодым монахом, мы двинулись сначала по коридору, потом простирающимися над садом галереями, а затем снова по коридору в ту часть замка, где ожидал нас Совет Монастыря Амшилас. Комната, в которую мы вошли, была огромна, с арочными сводами, поддерживаемыми каменными колоннами, настолько толстыми, что мужские руки не были бы в состоянии их обхватить. Комната делилась на две части, и вторая часть – та, что находилась дальше от двустворчатой двери – находилась на возвышении, к которому вели широкие ступени. Именно там, за прямоугольным столом, на стульях с резными спинками, сидели двенадцать монахов. Я видел их руки, почти скрытые в широких рукавах сутан и сложенные на столешнице. Я не мог, правда, видеть затенённых капюшонами лиц, но мог догадаться, что монастырь Амшилас выбрал этих людей с особым тщанием. В нижней части комнаты у стен стояли простые монахи, низко склонив головы и словно погрузившись в горячую молитву.

– Позвольте, господа, – заговорил тихо приведший нас брат. – Совет ждёт вас.

– Смотрите внимательно. – Обратился ко мне Нейшальк горделивым тоном. – Ибо скоро вы станете свидетелем триумфа несокрушимых знаний и несгибаемой воли.

– Так я себе это и представляю, – ответил я, слегка склонив голову.

– Ну, пошли. – Чернокнижник щёлкнул пальцами молодому монаху, губы которого двигались в беззвучной молитве.

Они двинулись в сторону возвышения. Демонолог шёл быстрым и уверенным шагом, молодой брат прямо за его спиной. Нейшальк поднялся по лестнице, но даже не отодвинул предназначенный для него стул, поставленный с торца стола. Он вдруг развёл руки и что-то крикнул мощным голосом. Его фигура, напоминающая теперь большую, чёрную птицу с распростёртыми крыльями, казалось, выросла до самого потолка. И прежде чем я смог что-либо подумать или сделать, из тела Нейшалька выплеснулись потоки огня. В один момент двенадцать монахов и брат - проводник демонолога были сожжены в прах. Не осталось ничего. Даже остатков костей или кусочков одежды. Жар был настолько силён, что я почувствовал, как меня овевает жгучее дыхание, и, с трудом сдерживая стон, закрыл лицо. Тем не менее, у меня было впечатление, что и так через некоторое время кожа сойдёт кусками с моих щёк, носа и лба.