— Как это, похоронили?

— Ну, когда мне бомбой ручку оторвало, её и похоронили. Я теперь без ручки живу…

Хоть и без микрофона, но детский звонкий голос разносился по всему залу, а Верочка ещё и улыбнулась своей очаровательной улыбкой. От такого диссонанса зал замер и только фотографы полыхнули парой магниевых вспышек. Калинин потерял контроль над ситуацией и тут раздался тихий голос:

— А как тебя зовут? — и от стола встал и двинулся к Верочке до этого болтавший с кем-то Сталин.

— Я – Вера Луговых-Медведева.

— Так, папа твой вроде не Медведев, а просто Луговых?

— Это мы с сестрой решили ещё мамину фамилию на память взять, мы же последние из Луговых остались, а папа маму очень любил, он бы нас понял… А вы – дядя Сталин?

— Да, Верочка, а вот это тебе знак, что ты дочь Героя! — ему успели подать знак, он надел цепочку на шею Верочке, взял её на руку и с ней повернулся к залу, который взорвался аплодисментами, а фотографы защёлкали своими аппаратами и засверкали вспышки. Потом он увёл Верочку к себе за стол президиума, и дальше пока шло награждение они тихонько о чём-то переговаривались за столом президиума.

В конце награждения выступил какой-то военный с новеньким орденом на груди, который долго говорил, почти выкрикивая лозунги, и размахивал в такт рукой. А я сидела и не знала, что мне делать дальше. Нет, я понимала, что Верочку никто не съест, но совершенно непонятно, где мне её теперь ждать, чтобы мы с ней не потерялись. В конце все встали и овациями проводили уходящих руководителей страны, нас пригласили в соседний зал, где были накрыты столы, а Верочка за руку со Сталиным ушла. Когда я рванула следом, то меня не пропустили, пришлось ждать. Среди незнакомых людей всегда чувствую себя очень неуютно, хотя многие, явно не были раньше знакомы, но уже о чём-то весело и шумно разговаривали. В углу приводили в чувство женщину в возрасте, которая, как и Верочка получала посмертную награду, наверно за сына или мужа, вон и знак на шее в сторону сбился, судя по блеску красной эмали, это или Красная Звезда или "Боевик". Этот знак уже стали называть "Знаком Памяти" или "Памятным знаком", я успела немного разглядеть его у соседки, которая получила его за погибшего мужа, красиво получилось, небольшой, чуть больше двух сантиметров, в круглом золотом венке словно выступающая из него награда, у женщины это был уменьшенный медальон "За отвагу", который на кольце качается под маленькой квадратной колодкой, которая крепится на цепочку по углам, то есть, знак не должен как обычный кулон переворачиваться. А у Верочки в венке должна быть Золотая Звезда. Я сегодня в гражданском платье и чувствую себя как-то очень неуютно и непривычно, не столько потому, что привыкла в комбинезоне бегать, сколько от слишком торчащего, как мне кажется, живота, на который все пялятся. Очень хочется пить, но на столах только бутылки с вином и водкой, разве, что яблоко взять погрызть…

Верочку привели примерно через час, её распирали впечатления и она ими торопилась поделиться. Я даже вспомнила это состояние, когда маленькая прибегала из школы и торопилась маме скорее рассказать, потому что боялась забыть или новые впечатления выдавят из памяти не рассказанное вовремя, и оно пропадёт. Пока она, захлёбываясь, рассказывала, я разглядывала бумаги, которые выдали сестре. Роскошная грамота о присвоении звания Героя, орденская книжка в красном коленкоре, коробочка с медалью и похожее на орденскую книжку удостоверение о вручении памятного знака Вере Кондратьевне Луговых-Медведевой с номером знака и самого удостоверения. А через неделю Верочка стала знаменитостью всего СССР, в «Правде» на первой странице напечатали снимок с ней на руках Сталина. Сестрица оказалась очень фотогенична, что даже при отвратительном качестве газетной печати она получилась очень красиво и момент фотограф поймал очень тонко, когда она в три четверти повернулась к камере и на лице какое-то неописуемое выражение, я бы сказала лёгкой грусти и надежды в огромных распахнутых глазах, а Сталин смотрит на неё с какой-то тёплой улыбкой. Хорошая вышла фотография и Верочку даже стали узнавать на улице, что уж говорить о том, какой фурор это произвело в школе и очень помогло ей влиться в новый класс. В общем, у Верочки всё было неплохо и она стремительно становилась маленькой москвичкой…

Я это воспринимала немного отстранённо, потому, что меня в очень жёсткий оборот взяла учёба в институте. И если большинство предметов мне давались довольно легко, было ощущение, что я не учу, а вспоминаю, то латынь и анатомия оказались серьёзным ударом и нагрузкой. Дело в том, что Соседа учили не латинскому языку, а просто анатомической и фармакологической терминологии на латыни. Ну как иначе назвать, если из того, что им давали были только два падежа – именительный и родительный, для написания рецептур без ошибок, а пересчитать глаголы хватит пальцев руки. Нам же давали латинский язык фактически в полном объёме языка, можете представить себе разницу. И видимо для закрепления языковых знаний, на кафедре анатомии занятия вели фактически на латыни, то есть нужно было не только выучить где и что как называется, но и суметь весь ответ сформулировать на латыни. И если анатомические термины я знала, то вот отвечать полностью на латыни было ужасным ужасом. В общем, я зубрила слова и их склонения, мне очень хотелось посмотреть пристально в глаза тому умнику, который утверждал, что латынь – очень лёгкий для изучения и гармоничный язык. Может для полиглота это так, но пока к каждому занятию по анатомии меня трясло в ожидании фиаско, а от вызубренных накануне фраз и оборотов в голове царила какая-то удивительная звенящая языковая каша. Тем более, что на занятия я стала регулярно ходить только с третьей недели, пока бегала с бумажками и закрывала вопросы своего увольнения в запас. За это время моя группа уже отзанималась больше двух десятков часов по этим предметам и первые занятия я вообще с огромным трудом понимала, о чём идёт речь. Казалось, что за прошедшие два года мои мозги усохли и забыли процедуру обучения. Такое ощущение, что для обучения использовали методику шока больших объёмов информации, ведь группа уже успела пройти все кости конечностей и сейчас азартно изучала позвоночник и составляющие его позвонки. Непонимание развеяло объяснение Соседа, что это мне только так кажется, ведь скелет – это просто каркас и он довольно простой, а вот дальше придётся послойно изучать, чем он обтянут, грубо выражаясь, а это гораздо больше и сложнее, чем кости. Намного запутаннее взаиморасположение и взаимодействие мягких структур, которые в отличие от костей могут смещаться, вариабельны и пластичны по своей природе. Тем более, если я решила помочь Маше, значит, выбрала путь хирурга, а это значит, что мне придётся эти мягкие ткани рассекать и делать это правильно, чтобы не повредить ничего из жизненно важных структур…

Признаюсь, что пару раз ловила себя на малодушной мысли, что пока не поздно надо всё бросить, что этот неподъёмный груз я не подниму, что это выше моих сил, что надо сначала спокойно родить, а со следующего года поступать и начинать со всеми. Но потом вспоминала своё обещание Маше, её взгляд и стискивала зубы… Малышка в животе совершенно не собиралась помогать мамочке и не разделяла моего желания учиться. Днём в суете и беготне она затихала словно в засаде, а вот ночью начинала внутри меня такие пляски, что порой просто заснуть было проблемой, а уж сколько раз за ночь от её толчков я просыпалась, сосчитать не берусь. Удивительно, но лучше всего её успокаивало, когда живот начинала гладить Верочка и сюсюкать с ней, словно она и правда прислушивалась к тому, что ей говорит тётя. А ведь мне нужно было не только нагнать свою группу, но и обогнать её, чтобы создать задел на то время, когда выпаду из учёбы в связи с родами…

Ираида квохтала вокруг нас с Верочкой, и если с сестрёнкой это была просто забота и контроль над происходящим и как она втягивается в учебный процесс, то меня она буквально атаковала, что я себя веду недопустимо для беременной и не думаю о ребёнке. И вообще, она категорически не одобряла идею с моим обучением. Ведь, если подумать, быть женой и матерью было её главной работой, которой она отдавалась со всей страстью и целиком. А когда я со своим животом ношусь по институту, нюхаю формалиновую дрянь в анатомичке, вместо спокойного размеренного сна часто сижу и зубрю латынь, даже не знаю, как она на такую ненормальную меня не надела смирительную рубаху.

С сентября мне уже стало тяжело выполнять мою норму в триста приседаний и две сотни на каждой ноге в течение дня, которые у меня стали правилом ещё с Мордовии. И я за этим следила, тем более, что глядя на меня к такой физкультуре подключилась Верочка, а это очень важно и нужно, ведь её изъян ограничивал её в нагрузках, но тело всё равно нужно тренировать. После того, как в утреннем автобусе меня помяли, а у меня возникли опасения, что в такой давке мою беременность могут прервать гораздо раньше положенного срока, я решила компенсировать физические нагрузки быстрой ходьбой до института и обратно, благо, что всё в центре города. А Сосед комментировал, что в его Москве со смогом и пробками, он был бы самым первым, кто выступил против таких прогулок, но при движении сороковых, в моём понимании очень интенсивным, ведь на многих перекрёстках движение даже ОРУДовцы регулируют. Но Сосед заливался от смеха, и показывал из своей памяти московские пробки его времени, когда по каждой полосе, словно фырчащие многометровые металлические змеи, замирая, ползут по улицам, а в воздухе висит удушающий смрад выхлопа тысяч моторов, даже представить такое трудно…