– Значит, ты этим наслаждался?

Я усмехнулся.

– Я это любил. Я путешествовал по таким местам, которые даже трудно представить, делая то, что мне нравилось – работал с машинами. Я могу собрать или исправить двигатель для чего угодно. Механика жизненно важна для военных, особенно в зоне военных действий, с ограниченными ресурсами. И определенно, я побывал в опасности.

Глаза Риз расширились.

– Бьюсь об заклад, что так и есть. Так почему ты ушел? Из-за ноги?

Ее голос смягчился, задавая этот вопрос. У меня не создалось впечатления, что ей было неловко. Она подумала, что это может быть очень деликатной для меня темой. И в каком-то смысле так и было, но ее подход меня совсем не раздражал.

– Да, – кивнул я, расслабляясь и откидываясь на спинку стула. – У меня было задание моей мечты – ремонт вертолета. Крутой «Апачи». Мне и моей команде нужно было убедиться, что он функционирует, и восстановить эту сломанную птичку. Мы не могли оставить вертолет там, чтобы его использовали против нас. Мы его нашли. Починили. Подняли его в воздух, чтобы лететь обратно, и поняли что мы не одни. Ммм… короче говоря, противник начал в нас стрелять, а затем произошло крушение. Мне повезло. Половина ноги – это все, что я потерял. Остальные, кто был на этом задании, не были столь везучими.

– Это ужасно, – тихо сказала она, покачав головой. – Ты все еще об этом думаешь? Кошмары? Проблемы со сном?

– Из-за аварии и сражений?

Риз кивнула.

– Нет, не совсем. Думаю, с этим мне тоже повезло, потому что у меня нет кошмаров, я не боюсь громких звуков... нет никаких «спусковых крючков», ничего подобного. Я знаю, так бывает не у всех, кто пережил нечто травмирующее. Я просто счастлив, что остался жив.

И снова она кивнула.

– Я понимаю. И ты нашел то, что тебе нравится, и это может стать твоей карьерой. Я знаю, что ты хочешь диплом по машиностроению. И почти закончил обучение.

– Значит, ты меня оценивала, да?

Она сморщила нос.

– Нет... да, – она засмеялась. – Я большая девочка, я могу признать свое любопытство. Мне интересно, как ты можешь так красноречиво описывать свои взгляды, которые не пропитаны патриархатом, и все же быть... собой.

Мы оба рассмеялись, и я покачал головой.

– Как я уже говорил, я просто написал, что думал. Я должен был высказать свое мнение, что я и сделал. Когда я рос, моя мама никогда не высказывалась на темы типа «место женщины» или «а вот белые девушки». Не сказать, что мой отец был за это, но именно моя мать вдолбила это в нас. Ценность того, что мы – афроамериканцы. Ценность чернокожей женщины как человека и партнера, а не то, сколько секса ты от нее получишь или не получишь, или умеет ли она готовить, и всякое такое. Просто то, что должно быть здравым смыслом. И каждое субботнее утро мы всей семьей завтракали в «Tones & Tomes»

– Я там бывала в воскресенье днем, – сказала Риз, улыбаясь. – Я, моя мать, моя лучшая подруга и ее мать. Это был наш еженедельный «девчачий день».

– Вот видишь? Мое мировоззрение произрастало из того же места, что и твое. От мамы, которой было все до одного места.

Она кивнула.

– Так и есть.

Некоторое время мы молчали, затем я снова наклонился вперед и спросил:

– А что насчет тебя?

Риз подняла бровь.

– А что насчет меня?

– Какая у тебя история? Я рассказал тебе мою сокращенную биографию, и теперь хочу услышать твою.

Она съежилась.

– Ох. Гм... на самом деле, у меня ее нет.

– Чушь. Прекрати увиливать.

Покачав головой, она рассмеялась, затем наклонилась вперед, прижала локти к темной поверхности стола и положила подбородок на руки.

– Эм... Единственный ребенок. Родители развелись, когда мне было четырнадцать лет. Мой отец был исполнителем джаза. «The Reggie Alston Band». Большой мечтатель и креативный человек, и он вселил все это в меня. Любовь к преподаванию передалась от мамы. Эм-м, когда мне было двадцать лет, он умер. И это разбило мне сердце, потому что я любила своего папу. Я все еще нуждалась в папе.

Она больше не смотрела на меня. Она смотрела на стол, не моргая, пока, наконец, не прочистила горло.

– Э-э... Я была полностью сломлена. Меня выгнали из университета, потому что мои оценки снизились; я пила и дралась с некоторыми не очень хорошими людьми и... просто была в плохой ситуации. Я была не очень довольна собой, и понимала, что причиняла боль близким людям, которые любили меня. До меня дошло, что я просерала свою мечту, что мой отец был бы опустошен, если бы это увидел. Так что, я привела себя в порядок, снова поступила в университет, и сейчас я работаю над тем, чтобы сдержать обещание, которое ему дала – что исполню свою мечту.

Я ей улыбнулся, когда она подняла глаза, делая вид, что не замечаю блеска в ее глазах.

– И какая у тебя мечта?

– Ну, – сказала она, оживляясь. – Если эта программа по получению степени магистра искусств не сведет меня с ума, то в конечном итоге, я хочу преподавать курс творческого письма, здесь, в БГУ. С большим количеством письменных работ, уделяя особое внимание «правильной технике», «правилам» и всему такому. Я хочу учить людей тому, как продуктивно писать от сердца.

– Как научить кого-то писать от сердца?

Она улыбнулась.

– Укреплять уверенность в себе, поощрять индивидуальность. Срывая страх, хороня необходимость соревноваться. Подпитывать настоящую креативность. Критика должна основываться на понимании отдельной личности, а не руководствоваться тем, что правильно или неправильно. Конечно, существуют определенные правила, такие как грамматика и орфография, которые должны служить в качестве «дорожной карты», но есть способ объединить эти два правила, не потеряв душу письма. Много раз люди учились писать определенным образом и не понимали этого до тех пор, пока не прошли жизненно важные годы. Так что, пока я учусь, я выясняю, как смогу научить других. На данный момент, это всего лишь концепция, и думаю, не самая «крутая» вещь в мире, но... именно этим я хочу заниматься.

– Я думаю, что это чертовски круто.

Она удивленно подняла голову.

– В самом деле?

– Да. Может быть, некоторые из тех, кто выберет твой курс, станут писателями, типа Кори Джефферсона. Похоже, ты окажешь важную общественную услугу.

Риз рассмеялась, перебрасывая за спину горсть косичек, когда села прямо.

– Знаешь, может быть, вести некоторые из этих курсов будет немного легче, если я буду думать, как ты.

– Обращайся.

– Спасибо, – она удерживала мой взгляд в течение долгого времени, а затем прикусила нижнюю губу. – Эй... ты...

– Мне так жаль мистер Райт, – сказала профессор Бриант, влетая в офис, прервав Риз. Она глубоко вздохнула и направилась к своему столу. Посмотрев на меня с улыбкой, жестом пригласила присесть около нее. Риз, уставилась в свой ноутбук и не поднимала глаз, пока я усаживался у стола профессора Б.

Профессор наклонилась, чтобы достать что-то из своей сумки, и позвала Риз. Тут, я поймал взгляд Риз и подмигнул ей. Она покраснела, как и тогда, в книжном магазине, и это по какой-то причине, сделало меня чертовски счастливым.

Хм…

Возможно, мне нравились заносчивые девушки.

– Что у тебя на уме, девочка?

Глаза моей матери встретились с моими глазами в зеркале, когда она просовывала в уши бриллиантовые гвоздики. Я ей улыбнулась и пожала плечами.

Я была в ее спальне, в ее части нашего дуплекса, и наблюдала за тем, как мама готовится к свиданию. Это было нашим ритуалом. С тех пор, как я стала подростком, мама позволяла мне (если у нас была Дэвон, то и ей) сидеть в комнате, пока она собиралась на свидание и прихорашивалась; смеясь над нашими вопросами, на которые большинстве случаев не отвечала. За двенадцать лет (с тех пор, как мои родители развелись) я видела, как мать готовилась к приличному количеству свиданий. Но не всех парней я видела – у мамы было правило насчет того, когда можно приводить мужчину для знакомства со мной – не раньше чем после трех-четырех месяцев встреч. Она до сих пор придерживалась этого правила, несмотря на то, что я уже стала взрослой. Вот и Джозефа, я не видела с того дня в автосалоне.