Холин сидел на стуле, рядом пистолет:

— Прихожу… а он жену зарезал… и уже собирался уходить, а у меня пистолет в коридоре… и вот… — Холин возбужденно и путано пересказывал, что случилось, чем вовсе не насторожил милицию: напротив, грабитель пойман на месте преступления… на заточке его отпечатки… потерпевшему каяться не в чем… жуткая история, одно хорошо — розыск не понадобится. Все прозрачно…

— Одно не понятно… — капитан милиции с сожалением смотрел на молодую женщину на ковре. — Не сработала сигнализация… на пульте сказали, что код назван правильно… Откуда? Вы никому не говорили код?

— Что вы? — изумился Холин. — Может, жена?

— Жена… — вздохнул капитан. — У жены теперь ничего не узнаешь… Холин опустился на колени, дотронулся до позолоченного брелка на поясе жены, буквы плясали — que sera sera…

По пустынному бульвару от Тверской вниз шли Седой и Холин. Седой с неизменным кофром. Черная «Волга» с красной мигалкой, отпущенная на время прогулки, тихо прошелестела вдоль бульвара и замерла, поджидая хозяина в переулке у церкви, где венчался Пушкин.

Седой сосредоточенно смотрел под ноги:

— У нас всегда есть такие… про запас, избить кого, грабануть для острастки… работаем в тесном контакте с эмвэдэ… «газовщика» сначала вербанули менты, а уж потом наши… оказывал разовые услуги и вдруг… закобенился… дружкам даже признался, что хочет порвать с нами, выдать прессе наши приколы… дружки, само собой, к нам… Кому приятно, когда на добро злом отвечают? Нашими молитвами раньше времени расконвоировали. Зарвался парень. Ну мы ему подбросили через «людей вне подозрений» — по его представлениям — наколку на «легкую» квартиру…

Остальное вы знаете… Вам помог… ну и нам… баба с возу, кобыле легче. — Седой перехватил тяжелый кофр.

— Удачно с сигнализацией получилось. — Выдохнул Холин. — А то б все сорвалось… наехала б милиция до срока.

Седой улыбнулся:

— Молодой… хорошая память… всего две цифры… У нас срывается редко… случается, конечно, все же люди, но… как исключение.

Холин нервно теребил перчатки, посматривал по сторонам, будто тихо идущих и мирно беседующих мужчин могли подслушать со стороны. Записи Холин не боялся, после истории с Мадзони на встречи всегда брал генератор стираний, такой же что отдарил предправления Черкащенко.

— А вы мне не слишком доверяете!.. — неожиданно заявил Седой.

— Почему? — Чуть уязвленно откликнулся Холин.

— У вас генератор стирания… чтоб я не записал нашу беседу. — Седой хохотнул. — А у меня вот, — показал приборчик не более авторучки с мигающим красным глазком, — штучка, сигнализирует, что у вас генератор.

— Извините, — не найдя ничего лучшего, буркнул Холин.

— Ничего… нормально. Каждый страхуется. — Седой собрался прощаться, замерли у памятника Тимирязеву. Навстречу шел худой человек с восточным лицом. Седой выждал, пока прохожий удалился. — Гогуа! Не узнали? Известный международник, наш человек… погорел в Вашингтоне. Вложил свою валюту в корпорацию, производящую «першинги». Это перебор! Такое не прощают. Но… все спустили на тормозах, слишком много знал о верхах — не убирать же каждого второго. Договорились… Забудьте обо этом. Ничего и не было. Даже я сам не смог бы вас «свинтить»… тот сказал этому, этот тому, ни бумажек, ни приказов… все расползается, разваливается. Да и зачем нам?

Холин не верил ни единому слову Седого. Дружески распрощались. Холин зашагал по Суворовскому вниз, мимо, будто подмигивая, пролетела черная «волга».

На террасе открытого кафе Ребров сидел с Леной Шестопаловой. Синяки еще не покинули лица Реброва, хотя тона бесформенных пятен стали приглушеннее, будто кожу Реброва, ранее размалеванную гуашью, теперь окрасили акварелью.

— А ты ничего… — Лена отпила из бокала.

— Ты тоже… ничего. — Ребров рассмеялся.

— Ничего лишнего не говоришь. — Шестопалова тряхнула золотой гривой и, не дождавшись ответа, заключила: — И правильно делаешь. Я сама себя боюсь. — Лена кивнула — бокал пуст, Ребров наполнил да краев, даже перелилось чуть на салфетку.

— Обожаю шампанское… — и мужиков. — Лена заглянула в глаза Реброву. — Ты уедешь, и у меня будет другой. Не обидно?.. Только без вранья!

— Отчего ж… — Ребров гладил ее руку, — обидно.

— Врешь ты все! — Лена рассмеялась. — Если б я исчезла навсегда… прямо сейчас… на глазах… ты б и не вспомнил. Никогда!

— Пожалуй, — не стал юлить Ребров.

— Именно это держит! — Раскрыла карты фрау-мадам-сеньора, давно освоив и полюбив игры в откровенность. — И еще! Ты всех настроил против себя. Совболото тебя не приняло. Гонору много. Все только и гадают: кто за тобой стоит?

— Я знаю в Москве женщину… редкостно хороша… с ума сходит, чтобы узнать: кто за мной стоит?..

Шестопалова поджала губы:

— Лучше меня?

— Совсем другая! — Ребров тоже отпил.

— Пошел к черту! — В притворном гневе выкрикнула Лена. — Учти, в совболоте и не такие тонули!

За столом, в охотничьем домике, сидели маршал авиации, Сановник, Мастодонт, Марь Пална, Седой и представитель братской партии. Прислуживали маршальские денщики. У стен густо синели вороненые стволы охотничьих ружей: у маршала трофейный «зауэр три кольца», у Мастодонта «уитэрби», у Сановника бельгийская двустволка-вертикалка. Представителю вручили тульское ружье, не раз выручавшее и других представителей и служившее подобно резиновой шапочке или плавкам напрокат в бассейне.

Марь Пална обошлась без ружья, Седой также демонстрировал сугубо мирный нрав, на выстрел не претендовал и охота его, не менее захватывающая, разворачивалась в дебрях обмолвок, случайно оброненных фраз, красноречивых вздохов… Седой перебирал мысленно каждое словцо, перемывал, будто золотодобытчик в поисках бесценных крупиц недоступных сведений.

Закусь на сей раз обеспечили деревенскую: на столе на полотенцах, расшитых по углам красными петухами, громоздились соленые грибы, моченые яблоки, четыре разновидности квашеной капусты, маринованные чесночные головы с кулак младенца, блюда зелени — кинзы, петрушки, укропа, аниса соленые арбузы и фисташки, присыпанные солью, привезенные Мастодонтом из последней поездки к азиатским подопечным. На отдельном блюде дымились домашние пироги. А чуть поодаль в фольге, чтобы не растерять пар и не истечь жирком, прел, ожидая срока, молочный поросенок. По торцам стола и в центре — бутылки водки со слезой, по две, по три вместе напоминали группки деревьев на безлесых пространствах.

Маршал запустил в пасть тонко шинкованные капустные локоны, запил домашним квасом:

— Смертельный выстрел мой… выходит, губы мои… заливные губы лося! А? — Маршал толкнул в бок худосочного представителя, озабоченного нетрадиционностью стола: Икры нет! Что жрать?..

Марь Пална разломила пирожок и протянула половину Сановнику интимно, будто участнику общего заговора: впрочем, отчего будто? Сидевшие за столом и были заговорщиками…

Седой улыбнулся. Мастодонт схватил винтовку, переломил, приставил ствол к уху Представителя, гаркнул:

— Что, брат, нос повесил? Кавьяр ищешь? Держи! — Вынул из толстых охотничьих штанов банку, протянул Представителю.

Сановник сжевал пирожок, наклонился к Марь Палне, зашептал. Седой обратился в одно сплошное ухо, хотя безразличием его лицо напомнило камень.

К охотничьему домику примыкала баня: кроме Мастодонта присутствующие кутались в длинные махровые простыни с квадратными черными печатями в углах МО СССР.

Седой пошел за чаем, подтянул простыню, чтобы не возюкать по выскобленному до белизны полу. Марь Пална увидела на икре Седого, рядом с темными пятнами варикозного расширения вен голубую русалочку.

Марь Пална впилась в татуировку, бросилась к сумочке и… удалилась. В туалетной комнате заперла щеколду, вынула из сумки простенький, размером чуть более железного рубля медальон. На серебре крышки выгравирован вензель с завитками и… переплетениями. Марь Пална щелкнула крышкой… заглянула и упрятала медальон. Вышла к мужчинам.