Сановник разрезал поросенка, обратился к Мастодонту:

— Что Ребров… успокоился?..

Мастодонт отвечать не возжелал, пошел багровыми пятнами и даже отставил, так и не опрокинув, полную рюмку.

Марь Пална оттащила Сановника к окну. Седой сызнова обратился единственно в слух, но… бесполезно — маршал бездарно терзал струны гитары и вопил с удручающей монотонностью:

— …и танки наши быстры… и танки наши быстры… и танки наши быстры…

Марь Пална приникла к Сановнику. Мастодонт исподлобья наблюдал за парой: о приятности зрелища и речи не шло, но… и негодовать глупо. Мастодонт с легкой руки Марь Палны уже не дурно «отжал» Сановника, подхарчился информушкой экстра-класса и хорошо понимал: не задействуй прелестей Марь Палны, бесценный канал накроется. Мастодонт крякнул, хрипанул, вырвал из рук маршала гитару:

— Давай, сокол! Давай примем!

Готовность сокола к принятию горячительных равных не имела. Звякнули рюмками. Выпили. Заброшенный заботами старших, Представитель ковырялся с банкой икры, пытаясь допотопным консервным ножом отодрать крышку и добраться до содержимого. Такой открывалки Представитель не токмо не видывал, но определенно и не слыхивал о таковской никогда.

— Варвар! — Пожалел маршал, вырвал консервный нож у Представителя. Вот деревня! Дай помогу!

Сановник зло зыркнул на воина, маршал, памятуя печальный опыт Лаврова, припомнив необходимость привечать товарищей из братских партий, заулыбался, залопотал:

— Экий ты, брат… не боись… минута, и ты весь в икре!

Марь Пална, глядя в окно на снега, тянущиеся к горизонту, черные полосы лесов и одиноко дымящуюся трубу крохотного заводика, призналась Сановнику:

— Сто лет знаю Седого… а фамилию его не знаю, называл какие-то… сразу видно, липовые…

— Прут его фамилия, — обронил Сановник, думая о своем, — Павел Устинович Прут, сокращенно — ПУП. — И засмеялся.

Похоже, Седой услышал «ПУП», а может и нет, а может, решил, что народ размечтался о супе, как случается после обильной выпивки.

— Прут, — едва слышно повторила Марь Пална.

Черная «Волга» плавно въехала на площадку перед Новодевичьим монастырем. Из машины вышла Марь Пална, нырнула в ворота в основании надвратной Преображенской церкви. Уперлась взором в единственный золоченый купол Смоленского собора и взяла правее к церкви, миновала раскидистое, много более, чем столетнее, дерево, оставив по правую руку палаты музея старинных изразцов. Вошла в Храм божий. Поднялась по загнутым краям вылизанных временем и сотнями тысяч ног ступеней, глянула вскользь на расписание церковных служб слева от еще одной двери в церковь. Пропустила горбунью, источавшую запах ладана и тлена, вошла…

Сотни свечей возносили скромные огни ликам святых. Купила три рублевые свечи. Проскользнула в зал, шла служба, с хоров доносилось пение… поп в белых облачениях читал неслышные Марь Палне церковные тексты.

Марь Пална зажгла все три свечи перед ликом Богоматери, вставила в крохотные латунные оправы, перекрестилась, приблизилась к резному алтарю.

Богомольные старушки по разному восприняли явление в этих стенах странно яркой, очевидно мирской особы: кто зашикал, кто пригвоздил злыми зрачками, кто оделил добрым взглядом, памятуя, что в церковь ходят не казнить, а прощать…

Марь Пална, глядя на алтарь, шептала, и если прислушаться, похоже, лишь одно всего слово:…Прут… Прут!.. На молитву никак не походило. На счастье, в церквях слушают глас Божий или, в крайнем случае, прислушиваются к себе, а никак не к соседу, что — каждый согласиться есть привилегия служителей иных культов.

Марь Пална перекрестилась и пошла назад, на ступенях раздала деньги нищенкам в низкоповязанных платках.

Марь Пална обошла церковь сзади, проскользнула мимо Лопухинских палат, обошла могилы позади Смоленского собора и по аллейке с золотоглавым склепом и соловьевскими надгробиями по правую руку направилась к выходу. У циферблата солнечных часов на стене помещения церковной канцелярии встретила Мозгляка, не удивилась, лишь спросила:

— Гуляешь?

Мозгляк кивнул, сально засияв всеми порами:

— А ты?

— Тоже гуляю. — Марь Пална стянула губы в трубочку, как всегда в миг напряженных размышлений, пошла в ворота.

…В машине шофер выбрался из дремы, не оборачиваясь сообщил:

— Герман Сергеевич велели к нему!

На вилле в стиле пьемонтского барокко, на берегу Боденского озера Мадзони устроил прием.

За столом, среди прочих, сидели Ребров, Лена Шестопалова и Цулко… Мадзони — гостеприимный хозяин виллы — рядом с Ребровым. В центре стола, на овальном голубом блюде метра в полтора возлежала запеченная рыбина. Глаза рыбины обладали странной, как у Джоконды, особенностью: куда бы вы ни направились, они смотрели на вас!

Мадзони часто склонялся к Реброву, что-то нашептывая. Ребров внимательно слушал, по губам его блуждала улыбка — упрямая, обнадеживающая? Не разобрать.

Наконец, Ребров вытер салфеткой рот. Поднялся, вслед за ним поднялся и Мадзони. Мужчины подошли к балюстраде, любуясь панорамой внизу.

— Значит, нет? — Мадзони устал играть добряка, зрачки владельца «Банко ди Бари» сузились.

— Значит, нет. — Любезность, расположение к хозяину виллы не покинули Реброва.

— Жаль. — Мадзони развел руками. — Я сделал все что мог…

Ребров сбежал по лестнице, у одной из двух ваз с цветами по обеим сторонам лестницы стояли двое с мотоциклетными шлемами. Парни скользнули по Реброву безразличными взглядами, будто видели впервые.

Ребров замер… дружелюбно вгляделся в обоих — все же помню — нет не ошибся! Приветливо кивнул.

На верху лестницы возник Мадзони, венчая широкий многоступенчатый пролет, как ожившая статуя.

Юноши с мотоциклетными шлемами посмотрели на Мадзони, легко читая только им ведомое в глазах хозяина, потом на Реброва и… также дружески кивнули.

Ребров сел в машину, его догнала Лена Шестопалова, плюхнулась рядом, высоко задрав колени. Ребров отъехал на самой малой — дорога шла под уклон — жиманул на тормоз, машина встала, как вкопанная. Еще раз двинул на самой малой и еще раз вжал педаль тормоза — машина замерла, Лена ткнулась в лобовое стекло — тормоза держали мертво.

— Ты что? — Взвизгнула женщина.

— Ничего. Проверяю тормоза. — Ребров отъехал от виллы Мадзони всего несколько сот метров, остановил машину, полез под капот, потрогал жгуты и патрубки — вроде все в порядке. Полез под машину.

— Ты что, рехнулся? — Лена выскочила из машины.

— Темно… ни черта не видно! — Ребров отряхнул ладони.

— Что ты ищешь? — Не утерпела Шестопалова.

— Сам не знаю… — Ребров вынул из кармана белоснежный платок, протянул женщине. В слабом свете тускло мерцали серебряные искры.

— Что это? — изумилась Лена.

— Металлические опилки. — Ребров спрятал платок.

— Ехать дальше опасно. Не знаю что пилили… рулевые тяги?.. или крепления переднего колеса?.. Пошли! — Ребров захлопнул дверцу машины, запер и потянул женщину за собой на дорогу. Мимо проносились автомобили, выхватывая фарами густую зелень кустов и двоих — мужчину и женщину взявшихся за руки. Сверху от виллы донесся мощный гул, он нарастал, накатывал как волна, пока не обратился в рев, затем в визг — на бешеной скорости пронеслись два мотоциклиста. Реброва, его машину и женщину, скорее всего не заметили…

Через пару минут двоих подобрали, еще через час они входили в квартиру Шестопаловой. Ребров позвонил в аварийную службу, сообщил километр, где оставил машину, ее номер и… свой служебный адрес.

Легли спать. Утро известило о себе ярким солнцем и резким телефонным звонком. Лена спросонья подняла трубку:

— Аварийная служба? — И протянула трубку Реброву.

— Слушаю. — Ребров попытался присесть, опираясь о подушку.

Трубка сообщила:

— Счастье, что вы не поехали… машина б не прошла и пяти километров… глубокие пропилы у рулевых тяг… и колесных креплений…

Ребров положил трубку, соскочил с кровати, прошлепал на кухню, сварил кофе…