Подошла Лена, заспанная, в халате и все же… красивая, яркоглазая, порочная и готовая предаться пороку без остатка. Погладила Реброва, поворошила волосы:

— Зря упираешься… лбом стену не пробьешь…

— Ну, почему? — Ребров отпил кофе.

— Почему? Да потому, что ты — дите. А кругом взрослые… Знаешь, например, что я — человек Цулко?

— Ты?! — Изумление Реброва поразило Шестопалову.

— Я!.. Я!.. И вчера в полночь, когда ты отключился, Пашка звонил… я сказала ему про тормоза… про железные опилки… про тяги и колеса…

— А он? — Прервал Ребров.

— Он?.. Сказал, что ты — осел. — Лена оседлала скамейку, высоко подогнув полы халата. — Слушай, Ребров, помнишь про вечный двигатель? Его создать нельзя, но зато можно создать вечную систему. Наша система — с доносительством, круговой порукой, враньем — вечна. Она будет видоизменятся, чтобы ввести в заблуждение дурачков вроде тебя, но… посмотришь, править бал будут те же персонажи… их дети, близкие, доверенные…

Ребров оделся, подошел к двери:

— Значит, все докладываешь?

Лена стояла рядом:

— Нет… только то, что посчитаю нужным. Цулко интересовался, как ты в койке? Я ответила, что в моей — представляешь в моей! — практике такой впервые. Пашка чуть не онемел… от зависти.

— Вранье, — с улыбкой опроверг Ребров, — твердый четверочник, не более…

— Даже троешник! — оборвала Шестопалова. — Но… свой троешник… даже не представляешь, как это важно.

Ребров привлек женщину, поцеловал:

— Я больше не прихожу?

— Почему? — Не поняла Лена.

— Чтобы не подставлять тебя…

— Да срать я на них хотела… это ты вне системы… а я?.. я и есть сама система, мне-то чего боятся? — Приподнялась на цыпочки, поцеловала Реброва.

Машину вернули через четыре дня. А еще через день Ребров возвращался с площади Независимости из «Креди Сюисс». Домой не хотелось, Ребров отправился за пределы городской черты: в боковом зеркальце пулей промелькнул мотоцикл, через минуту-другую еще один… Ребров не волновался — машина исправна. Перед поворотом в гору дорога сужалась, «узость» дорожного полотна позволяла с трудом разъехаться двум автомобилям.

Встречный грузовик крался с потушенными фарами, не форсируя двигатель, катил едва слышно… Ребров слишком поздно заметил встречную громадину… Все произошло в считанные доли секунды: тупое рыло грузовика подмяло легковушку Реброва, протащило полтора десятка метров и отшвырнуло в сторону. И сразу же грузовик свернул на темную дорогу, уходящую вниз. Легковушка пошла юзом и перевернулась. Вскоре раздались полицейские сирены… Из покореженного автомобиля извлекли Реброва: только синяки и ссадины… Врач скорой помощи ощупал потерпевшего и бросил полицейскому рядом:

— Чудо!

У постели Реброва, в спальне холинской квартиры хлопотала Лена Шестопалова без грима, промокала испарину со лба, испещренного глубокими царапинами и порезами, отпаивала чаем.

— Уезжай, — просила Лена, — или дай ход золоту…

Ребров лежал, раскинув руки: не сомневался, полиция не найдет грузовик… у Мадзони много наличных денег, а полицейские тоже люди… все, как в России, ловят за превышение скорости, но… в автомобильной катастрофе может погибнуть опальный «великий князь из пэбэ», и никто никогда не найдет виновных.

— Уезжай! — повторила Лена. Подняла трубку, набрала номер: — Москва? Приемная маршала Шестопалова? Отец?.. Привет! Чего звоню? Просто так! Нет… ничего. На кого надавить? Да нет, нет… Просто решила узнать, как ты и мать? — Недолго слушала, положила трубку, прильнула к Реброву: Уезжай!

— Дома еще хуже, — Ребров точно оценивал обстановку.

— Тогда оставайся здесь и… я останусь! Тебя возьмут в любой банк. Жаль отца… вот кто психанет… дачу не отнимут, пенсию тоже… вельможные дети — заложники не только системы… и своих родичей тоже.

— Совдворянам грех жаловаться, — остудил порыв Ребров. — Что ты знаешь про жизнь?

— А ты?

Лена поправила подушку.

— Хотя бы комуналку… это континент… тебе неведомый… и жизнь без поддержки…

— Ты-то без поддержки? Не смеши!

— Просто повезло… Холин погорел, тут я подвернулся…

Лена покачала головой:

— Мужаешь на глазах… не «раскалываешься»… без поддержки? Значит, без… только запомни, у нас так не бывает… значит хорошо спрятал концы…

Ребров устало смежил веки. Лена, с трудом сдерживая зевоту, глянула на часы — полтретьего ночи.

В офисе совбанка Цулко показно радовался возвращению несговорчивого начальника:

— На тебе, как на кошке заживает.

Ребров просмотрел бумаги из красной папки. Выдрал несколько листов, сложил вчетверо, упрятал во внутренний карман.

— Ты что? — Пашка недоумевал: у него на глазах красть служебные документы!

— Чтоб ты видел и сообщил… своим и это — похлопал по карману — не первые листочки в моем досье… и большая часть уже в Москве…

— Спятил после поломок… факт! — Пашка обрушился в кресло, хлопнул ладонями по мягким подлокотникам. Опорожнил дежурный стакан и — не отпрашиваясь, отношения накалились — рванул в аэропорт. Цулко встречал Седого и Мозгляка, не афишируя приезд «скромной» пары.

На следующий вечер Седой и Мозгляк в машине наблюдали за Ребровым.

— Теперь его трогать нельзя… мину под нас подвел, бомбу замедленного действия. Пашка, сволочь, только вчера вечером изволил доложить. Зря летели, твою мать! Я такую штуковину приволок. — Седой вынул коробочку, не больше, чем футляр для карт, сквозь прозрачную крышку серел небольшой шприц. — Последняя разработка… секунда и конец… никакие пробы, никакие анализы…

Мозгляк тоскливо взирал на улицы Цюриха, на людей, на витрины и промытые авто.

— Ты что?.. — Ухватил настроение напарника Седой. — Смотри у меня… не разлагаться! — И рассмеялся.

Седой, подкидывая коробочку со шприцем, сетовал:

— Впустую сгоняли… мог бы пару кофров прихватить… не врубился.

Мозгляк повернул зажигание, машина еще долго катила за размеренно бегущим Ребровым, пока бегун не свернул в сквер.

Седой полез в бардачек, упрятал коробочку:

— Итальянцы! Мафия!.. Ничего толком сделать не могут, дураки… вон их клиент шурует… как лось…

Седой вынул пепельницу, сплюнул:

— Гнать таких, как Пашка, в шею. Ребров полофиса выкрал, а этот, сукин сын, только вчера заметил… Чую, Ребров подставился, нарочно, а то б Пашка до сих пор дремал за стаканом… Ребров нас оповестил. Хитер!

Седой устроился в кресле напротив Черкащенко. Мастодонт слушал, не перебивая, только пару раз сунул валидол в капсулах под язык, да выплюнул в корзину желатиновые облатки.

— …надо срочно отозвать! — Седой держал на коленях неизменный кофр. — Герман Сергеевич того же мнения, то есть… — Седой поправился, — это его мнение, и я придерживаюсь того же…

Мастодонт не сопротивлялся, буркнул:

— Конечно…

— У него взрывные бумаги, — вздохнул Седой. — Ну, это наша забота, у нас генералы пай-мальчиками становятся. Как же вы, Тихон Степанович, с вашим опытом и… такую промашку…

— Не знаю… — предправления простодушно помотал головой, поднял трубку, устало приказал:

— Отозвать!.. Чтоб первым рейсом в Москву. — И, впадая в раж, становясь неизвестно зачем в позу, выкрикнул. — Достаточно?

— Вполне! — Уверил Седой. На конфликт не пошел. Попрощался. Прошел мимо Марь Палны. Остановился. — Давно не баловали, Марь Пална? Никак, роман в разгаре? Рад, что невольно приложил руку к вашему счастью номер… ну, ну молчу. Однако, дружба дружбой, а служба… вздохнул.

Марь Пална поднялась, строгая, вовсе не склонная к игривости:

— Я скоро явлюсь к вам с важным сообщением…

— Может дело не терпит отлагательств? Тогда сейчас…

— Терпит. — Марь Пална увидела, как за спиной Седого открылась дверь и выплыл разъяренный лик Мастодонта.

Седой, почуяв опасность, обернулся, шутовски замахал руками, по-бабьи всполошился:

— Ухожу, ухожу!.. — Исчез мгновенно.

Мастодонт в сердцах шваркнул дверью.

Холин сидел в кресле перед предправления: каялся, молил, клял судьбу, обещал, признавался, уверял и… снова каялся, давно свои, не покаешься… в усладу начальству, не согрешишь… на пользу себе.