Ему ничего не снилось. Он засыпал и просыпался под нудный гул моторов и не думал ни о том, сколько времени прошло, ни о том, где летит этот огромный, заполненный людьми, неповоротливый самолет.

Кто-то тронул его за плечо. Он открыл глаза и увидел стюардессу. Справа стоял сосед. Впереди люди поднимались со своих мест.

– Неужто прилетели? – спросил он. Стюардесса что-то затараторила и показала на выход.

– Керосин у вас, что ли, закончился?

Над трапом палило солнце. Удушливо пахло гарью. Стояла жуткая жара.

В небольшом одноэтажном здании работали кондиционеры. В аквариуме плавали большие красные рыбины. Низкорослый смуглый человек показал на свободное кресло:

– Mister!

На подносе стояли бокалы с соком и водой. Бокалы чуть запотели. Вода оказалась совсем холодной.

Что-то объявили по радио. Люди потянулись к выходу.

– Mister!

Оглянулся и увидел низкорослого человека в белом.

– А! За воду тебе? На! Что? Мало? Ты, братец, и хам!

Самолет успел прокалиться на солнце. Нечем было дышать. Наконец-то включили кондиционеры. Не оказалось соседа справа. Его место у окна было свободным. Самолет начинал разгоняться. В иллюминаторе мелькали постройки аэродрома. Теперь можно было спать до самой Новой Зеландии.

Сквозь сон донеслись крики и шум возни. Они были где-то далеко, на краешке его сознания, и он не захотел их замечать. Но его разбудил сильный грохот.

По коридору двое мужчин протащили за руки человека в светлых брюках. В проходе мелькнули его черные ботинки с развязавшимся шнурком. Позади кто-то громко заговорил на чужом языке. У кабины летчиков закричала женщина. Те двое опять прошли мимо. Один из них остановился и толкнул к стене стюардессу. По радио что-то говорил басовитый мужской голос. Самолет чуть накренился вправо, будто пошел на разворот. В проходе, ближе к кабине остался стоять высокий черноволосый парень в светлой рубашке.

Из иллюминатора виднелись внизу море и желтая полоса пляжа. Самолет резко снижался.

В конце салона заплакал ребенок. Впереди старался заглянуть в проход между рядами араб в белом платке. Рыжая девушка закрыла лицо руками и зарыдала. Самолет начало раскачивать.

У самого берега на холмах белел город. Еле заметно покачивая крыльями, снижался к нему большой самолет. Из синевы показались, стали быстро приближаться два истребителя. Неслись между небом и морем, как привязанные, наполняя пространство злым и нетерпеливым гулом.

Человек в синем костюме смотрел в иллюминатор и мял в руке противно хрустящий полиэтиленовый пакет.

С переднего места вскочил какой-то человек, сбил с ног парня в светлой рубашке. На полу началась возня. И тут же двое бросились к кабине. Что-то захрустело. Раздался лязг металла. Поднялся женский крик. У кабины столпились несколько человек. Мужской голос громко говорил:

– They killed pilots! They killed!

И голос по-русски:

– Эй, кто-нибудь из наших есть?

Человек в синем костюме не оглянулся. Смотрел перед собой и теребил пальцами ворот водолазки.

Истребители выходили на перехват. Разворачивались, поднимая правые крылья, будто загораживались от яркого солнца у горизонта, и быстро приближались к большому самолету над заливом.

Человек отвернулся от окна и опустил голову.

И схваченный в перекрестье прицелов, он успел подумать: «Что же такое? И почему вдруг именно со мною?». Это была не просто тоска. Это была самая жестокая и страшная боль на белом свете – боль души, ведающей о небессмертии.

В глумливом шуме и гаме мартовского дня Олег прошел по Тверской до Пушкинской площади и свернул в сквер. У скамейки стоял худой парень в короткой куртке, бил по струнам гитары и пробовал петь. К Олегу подбежала девчонка с распущенными волосами, потрясла баночкой с монетками и попросила:

– Помогите музыканту!

Олег прислушался к пению и решил, что денег давать не стоит. Без денег парень скорее догадается, что петь – не его дело, и займется чем-нибудь путным.

Саша ждал его у лестницы к кинотеатру.

– Привет! А я не знал, что кинотеатр переименовали. Пришел, смотрю, а вывеска другая.

– Ты же здесь рядом..., – удивился Олег.

– Я по киношкам сто лет не ходил.

– Чего там интересного, на вашем обсуждении? – спросил Олег.

– Все о том же, все о вечном. Меня сегодня малость пощипали. Но даже аппетит не испортили. Я у них там, в буфете и поел.

– А что ты им сегодня проповедовал?

– Сказал, что Россия – это не Европа и не Азия, а самодостаточная цивилизация. И тот, кто это не понимает, будет приносить России большой вред.

– Что там за публика собирается? – поинтересовался Олег.

– Разная. Как мы с тобой пойдем? Или на метро поедем?

– Давай, на ту сторону, по бульвару и на Герцена свернем, – предложил Олег.

Прошли мимо памятника Пушкину, стали спускаться в переход. Саша на ходу рассказывал:

– Включил я сегодня утром телек. Выступает в какой-то программе этот..., в правительстве раньше был, и заявляет, что Югославию собирается бомбить цивилизованный мир. И что же, мол, мы будем против?.. А сейчас, в холле смотрел «Новости». Показывали репортаж с митинга. Девчонка-студентка выкрикнула в телекамеру, что этот тип – предатель!

– Чего это вдруг не вырезали? – удивился Олег.

Они выбрались из толчеи подземного перехода, едва не потеряв друг друга, и пошли по Тверскому бульвару. Саша говорил:

– Я недавно подумал: какое замечательное слово «благонадежность». Как звучит! А его когда-то в политику засунули. Я это слово на своем сайте через черточку написал.

– Почему через черточку?

– Ну, так. Чтобы свежесть появилась.

– Как Наташа поживает? – спросил Олег. – Рассуждает про праведные мятежи?

– Она теперь сразу на двух сайтах политическим обозревателем.

– Из-за этих мятежей какие-нибудь обормоты припишут ей что-нибудь вроде оправдания терроризма.

– Последний раз писала про национальности и глобализацию, – ответил Саша.

– А знаешь, духовный мир – всегда национальный мир, – сказал Олег.

С бульвара они свернули на Спиридоновку. Впереди над домами показался шпиль высотки на площади Восстания.

По обеим сторонам Садового кольца стояли крытые брезентом грузовики. Ряды ограждений и цепь милиции у американского посольства. А перед ними – прижатая к тротуару потоком машин – горластая ребятня со всего города и окраин. Незваная и незнакомая, стояла она здесь, в центре Москвы. И было в ее рёве желание прокричать на весь мир, что должна же где-то быть та благородная сила, единственно способная защитить справедливость. И еще мнилась в этом ребячьем крике неясная и неосознанная печаль по великой стране.

– Может, все и так, – сказал Олег.

– Что «так»? – переспросил Саша.

– Должны же когда-нибудь смуты заканчиваться, а срамные времена – обрываться!

– У, до этого еще далеко.

С мостовой от густого потока машин несло удушливой гарью. На стенах домов пестрела реклама. По тротуару ветер гнал не сметённый с зимы песок.

Они шли к Новому Арбату. Саша что-то рассказывал, а Олег шагал, сунув руки в карманы куртки, и видел памятью, как Аня поднимается рядом с ним по ступенькам лестницы, смотрит вполоборота и говорит: «Это ты просто так со мной соглашаешься или, действительно, об этом думал?»

Вон там, на углу они с Сашей сейчас свернут направо, спустятся вниз к реке и увидят огромный, белый-белый дом у моста. Идти туда Олегу не хотелось.

Саша замолчал, прошел несколько метров, чуть подняв голову, обернулся и предложил:

– Знаешь что! Пойдем лучше вверх по Арбату! Не возражаешь?

Старенький и милый, некрашеный городок лежал на холмах. На самом большом из них высился на фоне обветшалого, послезакатного неба одноглавый собор. Через овраг был переброшен широкий обледенелый мост.

Улица вела вверх. Нужный номер дома был намазан краской на ржавом куске железа, прибитом к глухому серому забору. Широкая калитка заскрипела, прошлась нижней доской по твердому снежному насту.