На крыльцо вышел Слава Нестеров. В свете фонаря улыбка-гримаса на его лице была еще заметней. Закурил, сказал с сожалени-ем:

– Значит, жив Японец. Промахнулись мы с Рэбэ.

– Чего не спишь, Гуинплен? – спросил Михаил Иванович. – Ка-жется, так тебя твои товарищи называют?

Слава кивнул:

– Я и сам так себя называю. Привык… Что не сплю? Да вроде выспался. А, кстати, все уже не спят, – сообщил он. – Как собачек ва-ших услышали, сразу проснулись. Только Андрей Инзарин дрыхнет.

– Это понятно, – сказал Михаил Иванович. – Андрюха – человек гражданский. У него во сне чуткости нет. Иди к своим, скажи, что все в порядке. Нас проверили, теперь, скорей всего, на север двинутся.

Иди, ложись.

– Нет, не хочу спать, – решительно сказал Слава, предложил: -

Давайте я лучше подежурю. А вы поспите.

– У нас дежурных – четыре штуки, – сказал Игорь. – Вон там, в вольере спят. Спать-то спят, но службу и во сне несут. Багира… Ко мне…

Игорь произнес слова команды очень тихо, но чепрачная сука возникла перед крыльцом практически моментально, словно сидела совсем рядом, на границе темноты и света, сидела и ждала, когда ее позовут.

– Ну, ладно, – сказал Сидоров старший, кряхтя, поднялся со сту-пеней крыльца. – Подежурьте с собаками вместе, если хотите. А я пойду, народ успокою, да и прилягу, посплю чуток.

– Иди, батя, – сказал Игорь отцу. – Я покурю еще, да в сенях лягу.

– Кивком пожелал ему спокойной ночи и повернулся к Славе: – Багира у нас самая чуткая. – Игорь пошарил у себя в нагрудном кармане и вытащив из него маленький сухарик, отдал Багире, потрепав ее по за-гривку. – Она пришлого человека за полверсты чует.

– Это что же? За километр? – не поверил Слава.

– Ага.

– И как реагирует?

– Неспокойной становится. Бродит вдоль забора, ворчит. А как тот ближе подойдет, сообщит своим пацанам, те и рады стараться, хлеб свой насущный отрабатывать. Нет, они и сами чужих чуют, но не так далеко.

При слове 'чужих', Багира вытянула шею, навострила уши и по-вернула голову в сторону ворот. Потом посмотрела на Игоря недо-уменно, словно хотела сказать ему: 'ты, что, хозяин, нет ведь нико-го!'. Игорь обнял ее за шею, погладил по спине, по бокам похлопал. Нежно.

– У собак полно достоинств, – сказал он, закуривая и откидываясь на брус навеса. – А главное достоинство, знаешь, какое?

– Чутье? – предположил Слава.

– Нет. Преданность. Преданность и самоотверженность. Они и на медведя и на тигра бросятся, не испугаются. Да что там зверь, они и на танк бросятся, если он на меня надвигаться будет.

– И на человека?

– И на человека…

Из темноты несмело вышли три пса.

– О! Услыхали. Знают, о ком речь веду. Приперлись! Что, не спит-ся? Тоже ласки захотели? Ну, идите ко мне, ребятки! За ушами почешу, а сухарик у меня только один был. Да и ели вы уже.

Псы радостно подбежали, завиляли хвостами-саблями.

– Подержи-ка, – Игорь передал Славе Нестерову недокуренную сигарету и принялся чесать за ушами у псов. – Вот это Туман. – Игорь представлял Славе по очереди своих питомцев. – Это Джигит. Это

Самурай. Тебе все они одинаковыми кажутся? Ни фига! Все разные. И внешность у каждого своя, если приглядеться и запомнить. И характер у каждого свой…Самурай – нахалюга и задира. Хлебом не корми с братьями грызню устроить. Но не по злобе, это он характер свой пока-зывает, самоутверждается. На охоте первым к подбитой дичи подбе-жать старается. Если в зубы взял – никому не отдаст, сам мне прине-сет. Мне или бате. Бывает, первым подбежать не успеет, тогда у бра-та дичь отберет, и нам несет…Туман – маменькин сынок. Чуть что – к Багире бежит жаловаться. Но осторожный, не проверив, что дорога безопасна, не пойдет по ней. Еду со всех сторон обнюхает, прежде чем ее есть…Джигит – чересчур горяч. Иной раз, до сумасбродства. Когда дичь преследует, ничего вокруг не замечает.

Весь мир вокруг него в узкую тропинку превращается, а вдали, в конце тропинки – тот, кого он должен догнать. Заигрывается, хладнокровия маловато. И не-много непослушный. Иногда он с первого раза команду выполняет, иногда тормозит. И еще голодный всегда, точнее, не голодный, а до еды жадный. Он у Багиры последним вышел, самым маленьким был, самым слабым. Его братья обделяли в еде постоянно, как мы с батей не следили, особенно Самурай старался. С младенчества

Джигит на еду спокойно смотреть не может. Но я думаю, что с возрастом это пройдет. И хладнокровие появится и на еду так кидаться перестанет…

О Джигите Игорь рассказывал больше, чем о других братьях-овчарах.

И интонация его голоса отличалась особой теплотой и лас-кой.

– Похоже, что Джигита ты больше других псов любишь, – предпо-ложил

Слава, но Игорь сделал ему страшное лицо и, повернув голову к собакам, сказал, громко и отчетливо, так, чтобы его 'ребятки' поня-ли каждое слово:

– Всех моих собак я люблю совершенно одинаково! – Потом он повернулся к Славе, подмигнул и, приложив палец к губам, тихо про-изнес: – Ты прав. Только им этого не говори.

– Не скажу, – усмехнулся Слава. – Сигарета твоя прогорела. – Он щелчком отправил окурок в темноту. – Новую дать?

Игорь отмахнулся:

– Не надо. Пойду, вздремну. А то скоро светать будет… Ребятки, идите к себе. Если что, знаете, как себя вести…

Когда Сидоров ушел, Гуинплен встал, разминая мышцы, про-шелся по двору. Псы идти в вольер не торопились, увязались за Сла-вой. Они сопровождали его молча, не рычали, только ритмично дыша-ли, обозначая свое присутствие. Слава хотел погладить одного из них, но едва поднес руку к его голове, пес предупреждающе зарычал и ос-калил белые клыки. Слава опасливо отдернул руку и на всякий случай сунул ее в карман. Ну-ка, на фиг, подумал он, так можно и руки ли-шиться.

Хоть Игорь и сказал псам, что он свой, однако, свой-то свой, но не такой свой, как хозяин. Фамильярности в обращении с собой, 'ребятки' не допустят. Что разрешено хозяину, то другим запрещено. Все правильно. Встречаются 'чужие', которые очень искусно прики-дываются

'своими'.

Гуинплен подошел к воротам, закурил и стал слушать тишину. Она оказалась такой неимоверно громкой, что Слава был просто по-ражен.

Ему и раньше приходилось прислушиваться к ночным звукам, он слышал крики ночных птиц, знал какая птица, как кричит, слышал журчание воды в реке или в ручье, слышал шум ветра и шебуршание зверьков в траве. Сейчас он тоже все это слышал, но все знакомые звуки тонули в каком-то неизвестном ему звоне. Звон шел со всех сто-рон, он не был постоянным и монотонным, он нарастал, превращаясь в раздражающий, неприятно бьющий по барабанным перепонкам, гул, а, достигнув своего апогея, этот гул вдруг исчезал, но через несколько мгновений начинался снова. Этот звук был чем-то похож на гудение высоковольтных проводов, но откуда здесь ЛЭП? И почему звон то нарастает, то исчезает? Какое невидимое существо его генерирует?

Воображение Гуинплена рисовало ему страшного монстра, нескольких монстров, притаившихся в лесной чаще, окружившей домик егерей со всех сторон.

'Ребятки' стояли рядом с Гуинпленом, и не обращали на гул ни-какого внимания, видимо, они привыкли к этому звуку и не считали его опасным.

– Ну, ну, – сказал Слава псам. – Я вам верю. Вам лучше знать, что здесь происходит и что это за зверь поет свою дурацкую песню.

Псы недоуменно покосились на Гуинплена. Багира зевнула и по-тянулась, прогнув спину. Потом она выпрямилась и степенно пошла к вольеру, сыновья, еще раз взглянув на Славу, последовали за ней.

– Ну, что? Поспать что ли еще часик? – спросил Гуинплен сам у себя и, выбросив окурок, пошел в дом.

Сидоров младший спал в сенях, вытянув длинные ноги и перего-родив ими весь проход. Заходя в дом, Слава скрипнул входной две-рью. Игорь проснулся, спросил, не поднимаясь:

– Что, накурился?

– Ага.

Перешагнув ноги Игоря и взявшись за деревянную дверную руч-ку,

Слава повернулся к егерю и спросил: