Часы показывали шесть пятнадцать утра. В комнате было темно и зябко. Выглянув в окно, Соломон Израилевич ещё более перехотел жить. Сильный ветер гнал мокрые снежинки по дворам и улицам с огромной скоростью. Межсезонье почти всегда непредсказуемо. Потихонечку открыв замок на двери в свою комнату, Соломон Израилевич на цыпочках прошмыгнул в уборную. В зеркале уборной увидел Соломон Израилевич, прежде всего несчастного человека лет пятидесяти, хотя всего год назад он разменял пятый десяток. Под глазами красовались ставшие уже обыкновенными тёмные мешки, а на бровях и голове казалось с каждым утром, седых волосинок становилось всё больше и больше. Добрейшее утро ничего не скажешь! И вот выпив наскоро чашку кофе, не завтракая, через двадцать минут бежит хмурый Соломон Израилевич в числе прочих работающих, по своей улице до ближайшей станции метро. Бежит так, чтобы поскорее избавится от пронизывающего ветра со снегом в лицо. Ветра, от которого глаза слезятся, будто плачешь. Ах, этот шалунишка ветер! Почти всегда он сильно дует только зимой и в каком бы ты направление не шёл всегда именно в лицо. А летом, когда жара неимоверная, когда смог над городом, его днём с огнём не сыскать. Бежит Соломон Израилевич и поскальзывается. Ударяется, встаёт, отряхивается и снова бежит. Добрейшее утро наверняка, не приведи Господи, чтобы таким же добрейшим вышел остальной день! Вот она родимая, наконец-то. Бабушкинская станция метро. А ехать так далеко, а ехать с пересадкой на Замоскворецкую ветку, а там аж до Водного стадиона. Бежит по ступенькам внутрь, внутри уже лучше. Тепло и нет ветра. Зато есть люди, очень много людей. И ещё есть часы пик, как назло совпадающие с часами поездки Соломона Израилевича на работу и возвращения с неё. Как говорят французы — «такова судьба». Но привыкнуть к этому невозможно и практически всегда это злит, а иногда и просто откровенно бесит. И вот Соломон Израилевич уже на платформе ждёт в толпе свой счастливый вагон. А вдруг сегодня народу будет поменьше, а вдруг повезёт и место сидячее занять удастся! Нет не повезёт! Нет, не будет поменьше, а даже наоборот. Кажется, больше обычного скопилось вокруг Соломона Израилевича людишек. И все торопятся, все на нервах. У каждого своё добрейшее утро.

— Уважаемые пассажиры! На прибывающий электропоезд посадки не будет! Электропоезд по техническим причинам следует в депо! Во избежание неприятностей просьба отойти за ограничительную линию! — Через громкоговоритель на всю станцию звучит как злой рок — женский голос. Звучит и повторяет несколько раз одно и тоже.

Огромное спасибо, вот здорово! Теперь к следующему электропоезду количество пассажиров удвоится. Замечательно! Удружил Московский метрополитен, ничего не скажешь.

И вот наконец-то подкатил вагон, другой вагон, тот, что не в депо. Добро пожаловать дорогие пассажиры, вам так рады внутри! А внутри дела так обстоят, что не успел ещё вагон затормозить как через стеклянные окна в дверях сразу видно и понятно — в вагоне и без того давка. На предыдущей станции ведь тоже удвоенное количество вмещать пришлось. И смотрят прижатые к дверям пассажиры через эти окна с откровенным недовольством и даже с какой-то враждой. Оно и ясно, куда лезть-то? Дышать скоро будет нечем. А лезть, тем не менее, надо. Другого не дано. Разве что плюнуть на всё и домой отправится. Двери открылись, и погнал поток биомассы Соломона Израилевича внутрь. Безжалостно погнал всё время, давя и утрамбовывая со спины. Кое-как втиснулся, а не все вошли. И голос звучит металлический: Осторожно двери закрываются и всё такое. Но чтобы дверям этим закрыться, сперва необходимо несколько раз хорошенько ударить по человеческим телам, сперва придавить особо невезучих необходимо. И вот когда в первом случае сильнее сжались внутрь вагона, а во втором наоборот сдались и отступили, в виду невозможности уплотнится, двери закрываются. Ох, что же будет на следующей станции. Куда следующую станцию размещать? Но это как говорится уже их проблемы. Хоть тут в вагоне в это утро повезло Соломону Израилевичу. Придавила его судьба к миловидной, вкусно пахнущей духами девушке. И не беда теперь что чей-то локоть колет в бок, а на ноги уже дважды наступили. Как-нибудь в таком положении доедем! Уж как-нибудь! Вагон тронулся, все пассажиры кто не на сидячих местах, и те, кто не за что не держится, качнулись в обратном направлении, но никто не упал. Падать ведь некуда. Поехали! Не успели набрать скорость, затеялась внутренняя рокировка. Кому-то скоро выходить так те к дверям, а кому дальше ехать те наоборот, подальше, от дверей с превеликим удовольствием. Не дало провидение Соломону Израилевичу как следует насладиться приятным прижатием. Не ему вдыхать запах нежных духов вперемешку с запахом юного девичьего тела. Не ему подобное удовольствие. Увы, не ему. А что же тогда ему? Закружило, завертело Соломона Израилевича в вальсе человеческих тел и столкнуло нос к носу с противнючим толстяком, потным вонючкой, да будто предыдущего мало ещё и с бородавкой на щеке. Волшебно! Закружило и так крепко в итоге придавило лицом к лицу, что пришлось отворачивать голову, дабы не смотреть в упор. Контраст перемены запаха ударил подобно молоту. Получалось, судя по запаху то, что толстяк не только не ходил в баню как минимум с неделю, но и зубы забыл почистить наверняка ещё с позавчера. Терпи казак, атаманом станешь! Мысленно успокаивает Соломон Израилевич сам себя и терпит. Дышит редко, иногда через рот, голова повёрнута. Толстяк же, по-видимому, толст не только телом, однако ещё и кожей. По барабану ему Соломон Израилевич напротив, не отворачивает он головы. Дышит ровно и спокойно. Не забывает, как следует потеть.

— Только не вздумай испортить и без того не самый свежий воздух. Только не портить воздух. Я этого не перенесу. Этот, судя по всему, легко сумеет. А подумать чего доброго могут что я, — очень злобно едет и думает про себя Соломон Израилевич. А тем временем остановка. Опять движение внутри вагона, опять движение снаружи. Вот он момент избавления. Во что бы то ни стало необходимо отцепляться. На мыслях то оно легко, а на деле трудно. На деле выходит, будто склеенных Соломона Израилевича и толстяка попросту поменяло местами, то есть развернуло на девяносто градусов и ещё сильнее сдавило. Вагон тронулся, опять качнулись пассажиры. Опять никто не упал. Вот тут и произошла главная досада. Не стал толстяк портить воздух, не справедливо плохо подумал о нём Соломон Израилевич. Но зато чихнул. Чихнул неожиданно, без предупреждения. Чихнул смачно да прямо в лицо поворачивающего в тот момент голову с одной стороны в другую Соломона Израилевича.

— Простите, я не хотел! Сам не знаю, как такое вышло. Давят крепко! — начал оправдываться толстяк, добавляя зловонного дыхания и без того оплёванному Соломону Израилевичу. Соломон Израилевич кое-как высвободил руку, подтёрся рукавом. Толстяку отвечать не стал ничего. Поднатужился что есть силы и повернулся толстяку спиной. Теперь толстяк дышал в затылок, а спина ощущала его мягкое желейное тело. Тоже мало приятного, но всё же лучше так. В правом полушарии зазвенел женский голосок:

— Добрейшее утро Соломон Израилевич! Не кручинься, с кем не бывает! Восприми это как маленькое приключение!

— Вот ведь прицепилась зараза! Пошла вон!

Остальной день прошёл у Соломона Израилевича никак. Ни шатко, ни валко прошёл денёк. Работал Соломон Израилевич помощником главного редактора в одном небольшом журнальчике, освещавшем в основном жизнь сильных мира сего. Разных там политиков, всяких там крупных бизнесменом. Не брезговал журнальчик и сплетнями да интригами из мира шоу-бизнеса. Частенько подпитывался скандалами и попросту откровенной клеветой. Брал, правда, редко журнальчик интервью у олигархов и знаменитых раскрученных преступников. Не так давно обзавёлся собственным интернет-порталом. Постоянно испытывал журнальчик дефицит рекламодателей, но умудрялся выходить в печать, не смотря ни на что. Выживал, в общем, журнальчик как мог, как мог, вертелся в этом жестоком несправедливом мире.