-- Хорошо, хорошо,  -- сказал я,  -- пусть так и будет.

   Когда мы подошли к поселку, Алан велел мне взять его под руку и повиснуть на нем, словно я совсем обессилел от усталости. Когда он отворил дверь постоялого двора, казалось, что он почти несет меня. Служанка, по-видимому, удивилась -- и было отчего! -- нашему быстрому возвращению, но Алан, не тратя даром слов для объяснения, усадил меня на стул, спросил чарку водки, которую давал мне пить маленькими глотками, а затем, разломав хлеб и сыр, начал кормить меня, точно нянька, и все это с таким озабоченным, нежным видом, который обманул бы даже самого строгого судью. Не мудрено, что служанка обратила своё внимание на бледного, переутомленного юношу и его верного любящего товарища. Она встала рядом с нами, оперлась на стол.

   -- Что это с ним случилось?  -- спросила она наконец.

   Алан, к моему великому восхищению, повернулся к ней с отлично разыгранной яростью.

   -- Что случилось!  -- рявкнул Алан.  -- Он в последнее прошел больше сотен верст, чем у него волос на подбородке, и гораздо чаще спал в мокром вереске, чем на сухих простынях. "Что случилось!" -- говорит она. Скверное случилось, вот что...  -- И он продолжал с недовольным видом что-то неразборчиво ворчать себе под нос и подчёркнуто заботливо кормить меня.

   -- Он слишком молод для такого,  -- сказала служанка сочувственно.

   -- Куда уж моложе,  -- проворчал Алан, стоя к ней спиной.

   -- Ему было бы лучше верхом,  -- сказала она.

   -- А где же мне достать ему коня?  -- воскликнул Алан, оборачиваясь к ней всё с тем же разъяренным видом.  -- Вы бы хотели, чтоб я украл его?

   Я думал, что такая грубость заставит её удалиться в обиде, и действительно она на время замолчала. Но мой товарищ прекрасно знал, что делал, и хотя в некоторых отношениях был очень наивен, но в делах, подобных этому, отличался большой проницательностью.

   -- Я отлично вижу,  -- сказала она наконец,  -- что вы оба джентльмены.

   -- Ну,  -- сказал Алан, немного смягченный (я думаю, против воли) этим простодушным замечанием,  -- положим, что это чистая правда. Но слыхали вы когда-нибудь, чтобы одно лишь только благородное происхождение наполняло карманы монетами?

   На это она вздохнула, точно сама тоже была как минимум обедневшей графиней.

   -- Нет,  -- сказала она.  -- Это вы точно подметили!

   Я, чтобы подыграть Алану, нарочито слабым голосом попросил его оставить меня в покое, так как уже чувствую себя гораздо лучше. Такое самоотверженное поведение внушило добросердечной девушке ещё большее сочувствие к нам.

   -- Разве у него нет родных?  -- спросила она со слезами.

   -- Как не быть!  -- воскликнул Алан.  -- Нам бы только добраться до них. У него есть родные, и очень богатые. Нашлась бы постель, где лечь, и пища, и доктора, чтобы смотреть за ним, а тут он должен бродяжить по лужам и спать в вереске, точно какой-то нищий.

   -- Почему же?  -- спросила девушка.

   -- Это я не могу вам сказать, милая моя,  -- ответил Алан,  -- но вот что я сделаю: я просвищу вам маленькую песенку.

   С этими словами он перегнулся через стол и едва слышно, но с удивительным чувством просвистал несколько тактов песни "Чарли, мой любимец"*.

   -- Тсс...  -- сказала она и через плечо посмотрела на дверь.

   -- Вот какое дело!  -- сказал Алан.

   -- Такой молодой!  -- воскликнула девушка испуганно.

   -- Он достаточно велик для...  -- И Алан ударил указательным пальцем по шее сзади, подразумевая, что я достаточно взрослый для того, чтобы лишиться головы.

   -- Какой ужас!  -- воскликнула она, зардевшись словно маков цвет.

   -- Это тем не менее обязательно случится,  -- сказал Алан,  -- если мы срочно ничего не придумаем.

   Тут девушка повернулась и выбежала из комнаты, оставив нас одних. Алан был в прекрасном настроении оттого, что его планы так быстро исполняются.

   -- Алан, -- сказал я, -- может вместо этого балагана просто предложить ей денег?

   -- Что ты, Дэви, -- ответил он, -- это не та девушка, что будет делать что-то подобное из-за одних денег.

   Это было так верно, что я мог только вздохнуть, и даже этот вздох послужил коварным целям Алана, так как его услышала служанка, когда она снова влетела в комнату с блюдом сосисок и бутылкой крепкого пива.

   -- Бедняжечка!  -- сказала она и, поставив перед нами еду, дружески тронула меня за плечо, словно подбадривая.

   Вот ей-богу, не будь у меня Эйли, я бы точно приударил за ней.

   Затем она предложила нам поесть, говоря, что платы за это не возьмет, так как гостиница принадлежит ей или, по крайней мере, её отцу, но он сегодня на целый день уехал в Питтенкриф. Пока мы сидели и ели, девушка, стоя на том же месте у стола, глядела на нас, раздумывая, хмурясь и вертя в руках завязки своего передника.

   -- Я думаю, сэр, что у вас слишком длинный язык,  -- сказала она наконец Алану.

   -- Да, возможно это именно так, -- ответил он,  -- но я разбираюсь в людях и хорошо знаю, с кем можно откровенничать, а с кем нет.

   -- Я никогда не выдам вас,  -- отвечала она,  -- если вы это хотите сказать.

   -- Нет,  -- воскликнул он, -- этого вы точно не сделаете! Но я скажу вам, что вы сделаете: вы поможете нам!

   -- Я не смогу,  -- отвечала она,  -- нет, не могу!

   -- А если бы вы могли?  -- спросил Алан; девушка ничего не ответила.  -- Послушайте, милая,  -- продолжал Алан,  -- здесь ведь есть лодки... Я видел даже две на берегу, когда проходил по окраине городка. Если бы мы могли воспользоваться лодкой, чтобы под прикрытием ночи переехать в Лотиан, и нашли бы какого-нибудь молчаливого порядочного человека, чтобы он вернул эту лодку назад и держал язык за зубами, два человека были бы спасены: я -- по всей вероятности, он же -- почти наверняка. Если же мы не получим этой лодки, то у нас остаются только три шиллинга. И, даю вам честное слово, я не знаю, куда нам тогда идти, и что надо делать, и где найдется место для нас, кроме как на виселице! Неужели мы так и не получим лодку, голубушка? Неужели вы будете лежать в своей теплой постели и вспоминать о нас, когда ветер будет завывать в трубе, а дождь стучать по крыше? Вы будете есть свой обед у жаркого очага и думать о моем бедном, больном мальчике, кусающем себе на болоте пальцы от голода и холода? Он должен идти вперед, здоров он или болен... Хотя бы смерть держала его за горло, он все-таки должен тащиться под дождем по бесконечным дорогам, и, когда он будет испускать последний вздох на груде холодных камней, при нем не будет никого, кроме меня и бога.