Может быть из-за его козлетона, а скорее из-за степной методики, но вокальная школа «пирата» культивировала у меня только ларингиты и сильно отличалась от итальянской, которую в это время я самостоятельно гордо осваивал.

Гонор! Гонор был выше крышы!

Но он-то и спас то, что осталось от голоса.

Плюнул я и перестал ходить на занятия.

А потом забрал и документы с возгласами:

– В Москву! В Москву срочно! В Москву!..

И поехал!

Благо, что медучилище уже закончил.

Конечно, лучше бы в Италию, но хорошо, что хоть до Москвы денег хватило.

Прямо с вокзала побежал в консерваторию и – увы! Приём уже дней десять как закончился.

Вышел я на улицу и потопал, куда глаза глядят.

Ходил, ходил и вдруг вижу – объявление висит. А в нём говорится, что требуется дополнительный набор юношей тоже в какое-то гуманитарное учебное заведение на отделение музыкальной комедии.

Ну не для меня ли это?

Я в здание и к секретарше. Она и рассказала, что всех принятых в этом году парней призвали в армию. Приказ такой идиотский вышел! Я ей документы из алма-атинской консерватории протягиваю, и она тут же отнесла их в кабинет того, кто решает всё.

Вызывают.

Захожу и вижу двух седовласых типичных вчерашних театральных героев-любовников.

– Ну, спой что-нибудь! – говорят.

Я как дал "Бухенвальдский набат", так ваза со стола упала и разбилась. Её на фразе "Берегите! Берегите! Берегите мир!" снёс локтём один из профессоров.

– Ну, – говорит он, убирая осколки, – с таким голосом надо в консерватории жить. Но так как там уже набор закончился, то мы тебя в Гнесинку запердолим. Там ещё тянут приёмную резину. Иди, посиди в приёмной, а мы тут кое-что обсудим.

Сел я рядом с секретаршей и слышу, как профессора чуть ли не матерно гавкают друг на друга. Всё громче и громче…

Наконец один выскакивает, целует ручку секретарше и, не говоря ни слова, убегает.

Захожу в кабинет.

– Значит так, – говорит тот, который запердолить меня обещал. – Завтра приходи туда-то и туда-то и сиди в зале. Жди, когда вызовут. Вот этот свой "Бухенвальдский набат" пой и что там ещё?..

– Каватина Фигаро!

– Ну и её, родимую!.. Я завтра улетаю на отдых в Крым, так что не подведи! Я тут поспорил на тебя!..

Потом только я узнал, что они не на меня поспорили, а на то, у кого знакомства и авторитет покруче. А я был чем-то вроде разменной монеты. Оказывается, первые два тура приёма уже прошли, и я попадал сразу на третий заключительный.

На другой день сижу в зале и слушаю, как один за другим такие готовые оперные звёзды выступают, что мороз по коже. Потом-то я сообразил, что это из-за того, что зал пустой. Акустика хорошая, вот голоса и кажутся неестественно мощными и красивыми.

Но в тот момент мой гонор сильно поджал хвост.

– Ну, – думаю, – нечего мне тут ловить!

И только я так подумал, как ведущая вызывает меня.

Спел я, смотрю в зал, а там какое-то странное веселье. Такие вроде солидные интеллигентные седовласые дамы и джентльмены сидят, а все как дети оживлённо щебечут и посмеиваются.

– Вот она – музыкальная комедия! Запердолили со свистом!.. – думаю я и слышу:

– Спасибо! Вы свободны!

– Ну, – думаю, – гуляй нога по Москве! Да на всю катушку! Всё равно – всё прахом!

И пошёл!..

Сначала в парк имени Горького.

А куда ещё с горя идти, чтоб недалёко? Ближе всего он, родимый!

А в парке… Апельсины продают на каждом шагу, миндальные пирожные и всяческую подобную кондитерскую снедь, мороженное разных сортов… И на всех эстрадах концертные бригады одна другую сменяют. Оказывается, празднуют день торговли!

Ну, я сразу в эту радость и включился на всю катушку. Поел, попил и на сцену рваться начал. На центральную!

Какой-то дежурный аккордеонист сразу меня опробовал и несказанно обрадовался – молодой талант из народа объявился! Сразу после Кобзона меня и воткнул. Объявил как гостя из Алма-Аты.

Спел я "Лучший город земли!" – фурор! Я – "Бухенвальдский набат"! Народ аж зашёлся от восторга…

Потом, когда меня обалделые почитатели таскали вместе с аккордеонистом по всем эстрадкам парка, я узнал, что Кобзон надоел всем москвичам до чёртиков, а я – свежак! Он, оказывается, уже много лет во всех местах Москвы и Союза днём и ночью голосит и всем другим певцам кислород перекрывает.

Под вечер я с двумя сетками всякой вкуснятины и с полными карманами денег вернулся к Берте – знакомой моих родственников, у которой остановился, и мы с ней очень прилично и весело поужинали.

На другой день я, вдохновлённый гостеприимством Москвы, пустился во все тяжкие. Всю Москву облазил, ко всем девчонкам цеплялся. На катерках и в прокатных лодочках с ними катался, где только можно было и, конечно, плавал и загорал. Вечером… Если бы не комары, больше бы лямурных побед было… Да тогда почти вся молодёжь так жила! Всё по кушарам, да по кушарам…

Мда-а… Все музеи и галереи обошёл. В гробницу к Ленину аж два раза наведался. В сандуновских банях парился несколько раз. В МГУ пробрался в самый конец шпиля и, если бы меня не стащили оттуда чуть ли не за штаны, – и на него бы залез. В общем, через какое-то время сунул руку в карман, а там уже космос проглядывается. Наскрёб я на билет домой и, после кассы, побежал забирать документы из Гнесинки.

И тут мне вдруг объявляют, что я принят на первый курс, так как прошёл успешно все туры и сдал тогда-то и тогда-то на пятёрки историю и русский, и что мне даже место в общежитии уже забронировано.

Батюшки светы! Я же уже билет взял! Да и жить дальше не на что!..

Ну, думаю, до начала занятий время ещё есть, съезжу домой, наскребу денег и вернусь к сроку.

Через три дня сел в поезд и под стук колёс обнаружил, что не в свой. Мой – уже сутки как ушёл. Написано было в билете "ноль часов столько-то минут" и я перепутал день отправления. А в кармане – ни копейки. Протратился до упора! Хорошо, что на моём месте сидела добрая тётя. Она и заняла мне денег на билет, и проводник пристроил меня в каком-то купе на верхнюю полку. На еду просить я уже не осмелился. А ехать – трое с половиной суток!

Когда спишь, кушать меньше хочется! – говаривал мой дорогой опытный папочка, вспоминая свою революционную юность. Поэтому первый день я лежал как бревно и, отгоняя навязчивые видения мумии Владимира Ильича, периодически погружался в кошмары голодного сна. Тем более что внизу народ кушал вовсю, и пахло с каждым часом всё вкусней и мучительней.

Наконец состав людей в купе сменился. Проснулся я уже ночью от того, что трое студентов трясли меня, приглашая к столу. Оказывается они, как и я, ехали без копейки денег, но их коллективный разум был мощнее моего, и голодать они не собирались, когда вокруг продукты так и кудахтали.

Обглодали мы трёх варёных курочек, взятых ими взаймы у тёток на какой-то станции запили портвейном и лимонадом, и парни ввели меня в курс методики железнодорожной экспроприации продукта.

Всё было гениально просто, и уже днём следующего дня я успешно работал в связке. Как только поезд останавливался, мы расходились по тамбурам вагонов и ждали. Незадолго до отхода состава двое выскакивали и, подбегали к частникам, торгующим всякой снедью. Тут они брали продукт и начинали торговаться.

В это время поезд трогался и «непутёвые» студенты, забыв в горячке отдать продукт, бежали как очумелые к вагонам, где их подхватывали оставшиеся двое…

На другой день парни вышли, но голод мне уже не грозил.

Алма-Ата была уже не за горами…

«Приехал я в Алма-Ату и вот по улицам иду. Улыбки начал я считать и насчитал миллионов пять!» – написал левой ногой композитор Зацепин в одно из своих посещений и был прав. Солнечный город! Правда, автомобили загазовали его до невозможности, но если в горы уйти, то красота и чистота неописуемая!