Прорыв

Конец декабря сорок второго года в Ленинграде выдался на редкость снежным и холодным. По утрам ртутный столбик на стене штаба учебного полигона опускался ниже двадцати восьми градусов. Здесь, в тылу 67-й армии генерал-майора Духанова, готовились к прорыву блокады батальоны 269-го полка 136-й стрелковой дивизии. Очередная, осенняя неудача под Синявино заставила более серьезно и ответственно заняться обучением войск, их подготовкой к преодолению глубоко эшелонированной обороны противника.

С раннего утра до позднего вечера по оврагам, незамерзающим болотам и насквозь продуваемым лесным полянам бегали и ползали посиневшие от недоедания и мороза бойцы. Они преодолевали крутые обледенелые обрывы лесного озера, «минные поля», противопехотные и противотанковые заграждения — все то, что в недалеком будущем предстояло им штурмовать под бомбежками, артиллерийским и пулеметно-автоматным огнем.

В последний день уходящего сорок второго года мороз вроде бы немного отпустил. Хмурое небо обещало новогодний снег. Деревья опушились мохнатым инеем. В лесу еще стояла темно-серая мгла, а у наспех выстроенных деревянных казарм уже слышалось:

— Третья рота, выходи строиться!

— Седьмая рота, в колонну по три…

Еще не полностью укомплектованный личным составом третий батальон 269-го стрелкового полка под командованием выписавшегося из госпиталя старшего лейтенанта Войтова спешил после скудного завтрака к Большому озеру. На этот раз бойцам предстояло учиться быстро преодолевать открытое ледяное пространство, взбираться на высокий и крутой обледенелый берег.

Комбат, все еще прихрамывая на правую ногу, шагал впереди колонны. Рядом шел его заместитель по политической части старший лейтенант Пугачев. Друзей одновременно повысили и в должности, и в звании. По договоренности с командованием к ним в батальон прибывали группами и поодиночке выписывающиеся из госпиталей, медсанбатов и санрот бывшие штрафники. Решением военного трибунала 55-й армии, в составе которой они участвовали в захвате Невского пятачка, с них была снята судимость и теперь оставшиеся в строю являлись полноправными бойцами.

Из бывших трех штрафных рот их набралось теперь немногим более сотни человек. Половина вошла в восьмую роту лейтенанта Дудко, а другая половина — во все еще пополнявшуюся девятую роту лейтенанта Колобова. Командирами взводов у него были вернувшиеся из госпиталей старшие сержанты Медведев, Громов и Красовский. Помощником у Медведева стал Фитюлин, получивший звание сержанта, у Громова — бывший таежный охотник и бронебойщик Застежкин.

Часам к десяти батальон Войтова успел уже трижды, сначала поротно, а затем и всем составом, преодолеть заторошенную глыбами битого льда поверхность озера. Когда возвращались к исходному рубежу, прямо на них выскочил и закружился по зеркальной поверхности озера «козлик» командира дивизии генерал-майора Симоняка. На заднем сиденье находился командир полка полковник Шерстнев.

— От бисов лихач, так и норовит генерала в проруби выкупать. — незлобиво выговорил Симоняк молоденькому сержанту-водителю, когда машина, угодив передним колесом в трещину, остановилась.

— Так вы же сами меня все время подгоняете, товарищ генерал, — оправдывался сержант. — Чуть что, так «гони швыдче»!

Подбежали бойцы батальона, вытащили «козлик» из трещины. Войтов четко доложил командиру дивизии о ходе занятий.

— Ну и что получается у вас с «форсированием Невы» и штурмом ледяного крутяка? — поинтересовался Симоняк.

— Нормально, товарищ генерал. Уложились за десять минут, а расстояние тут метров на двести больше, чем на Неве.

— Что ж, неплохо. Молодцы, хлопцы!

Комдив и комполка стояли рядом, окруженные возбужденными, еще не остывшими после учебной атаки бойцами. У крупного и неторопливого Симоняка большой гладкий лоб, широкий и короткий нос, борцовская шея. Шерстнев — худощавый, подтянутый, с подвижным красивым лицом. Оба — уже в годах.

— Трудновато, небось, на тощих харчах бегать, а, хлопцы? — с понимающей и сочувствующей улыбкой спросил комдив.

— Да уж харчем нас не мучают, товарищ генерал, — ответил кто-то из задних рядов. — Зато самоволок нет!

— Ну вот видите, нет худа без добра, — улыбнулся Симоняк. — Может, оно и не к месту, но хочу рассказать вам, как питаются сейчас рабочие в Ленинграде. Сколько хлеба по карточкам дают, вы знаете. А что это за хлеб? Побывал я как-то в пекарне, побачил… Берут жменю ржаной муки, выколачивают туда же мучную пыль из старых мешков, потом жмыха туда же кладут, соевой муки и почти пятую часть — целлюлозы. Вот из этого и пекут хлеб! Мясные продукты из технического альбумина готовят.

— Товарищ генерал, а что это такое — альбумин?

— Э, хлопец, лучше бы и не знать тебе этого. Я и сам-то недавно узнал, товарищ один рассказал, что он в лаборатории по этим продуктам работает. Словом, обычная кровяная масса протухшая. Из нее удаляют все, что для организма вредно, а потом добавляют жировой свинины, картофельной муки, котлового сала, чуток вареных кишок и желатина… Вот такая сейчас ленинградская колбаса. Э, да что говорить, худо живут люди!

— Когда ж это кончится, товарищ генерал?

— А на этот вопрос только мы с вами и можем ответить. За нас никто блокаду не прорвет. Мы это сделать должны, хлопцы. И как бы лихо нам не пришлось, все равно должны!

— Мы понимаем, товарищ генерал. Скорее бы…

— Перекур полчаса! — объявил Войтов, когда «козлик» с высоким начальством скрылся за деревьями. На обширной поляне, изрезанной траншеями и ходами сообщения, где первый батальон вел условный бой с «противником», все затихло.

Комроты Колобов и его замполит лейтенант Волков устроились под одинокой старой ивой на берегу озера. Всего около четырех месяцев прошло с той поры, как Николай оказался в кольце блокады, а постарел за это время лет на десять. Сейчас, не задумываясь, можно дать ему лет тридцать пять, не меньше. Лицо посерело, приобрело землистый оттенок, как у всех ленинградцев, щеки прорезали глубокие морщины, резче обозначились скулы.

Его замполиту лейтенанту Волкову перевалило уже за пятьдесят. Он выглядел и вовсе стариком — больше года провоевал в блокаде. Из-за разницы в возрасте Николай никак не мог привыкнуть разговаривать с ним на «ты», хотя по характерам они сразу же сошлись и между ними установились дружеские, доверительные отношения. Правда, порой Волков упрекал Николая в недооценке политико-воспитательной работы. Вот и сейчас между ними произошел характерный диалог:

— Комбат полчаса на отдых выделил. Может, политбеседу с бойцами провести?

— Пусть отдохнут, Юрий Сергеевич. Им по-хорошему, после ранений да контузий, отпуск бы на месяц дать…

— Это ты зря, Николай. Политбеседа только силы прибавляет. Новости сейчас — не в пример летним. Слушаешь «В последний час» — «ура» кричать хочется, плакать от радости. Ведь колотим мы их, по-настоящему колотим!

— Что правда, то правда, — согласился Николай. — Под Сталинградом крепко фрицев зажали. Говорят, самый цвет гитлеровской армии в котле оказался. Теперь бы еще накрыть этот котел поплотней, да огоньку пожарче.

— К этому, похоже, идет. Слышал, как под Котельниковом и на Среднем Дону наши немцев долбанули? На выручку к своим кинулись, ан не удалось! Нет, пойду к бойцам. Минут за десять управлюсь. — Волков поднялся, пряча в карман четвертушку недоеденного сухаря…

После обеда им по распорядку дня полагался часовой отдых, и бойцы, дымя махоркой, обстоятельно обсуждали утреннюю встречу с командиром дивизии. Многим из них впервые довелось увидеть так близко настоящего боевого генерала и потому каждая сказанная им фраза казалась значительной и имевшей глубокий смысл.

— Я думаю, — рассуждал Медведев, — что командование наше опять прорыв блокады готовит. Вот генерал дал нам понять, что у людей нет больше сил терпеть. И теперь либо грудь в крестах, либо голова в кустах, а до конца идти надо.

— Да уж запросто так генерал по батальонам ездить не станет, — поддержал Алексея Застежкин. — Я кумекаю, сурьезное что-то затевается.

— Это и ежу понятно, — усмехнулся Славка Фитюлин. — Иначе чего бы нас с утра до вечера с баграми да лестницами по обрывам гоняли? Через Неву пойдем, вот что!

— Братцы славяне, это кто же к нам топает! — с радостным удивлением воскликнул Медведев, увидев направлявшегося к ним высокого бойца без оружия, с закинутым на одно плечо чахлым вещевым мешком. — Ведь это же Смешилин! Ей-богу, он! Рома, подгребай к нам!

Бывшие штрафники оживленно загомонили, окружив подошедшего товарища.

— Ну, молоток, Смешилин! Выкрутился, значит, не комиссовали…

Поубавившийся в плечах и осунувшийся Рома смущенно улыбался, пожимая руки старых приятелей.

— Да вот, вернулся… Меня в штабе полка хотели было к Дудко зачислить. А я как узнал, что наш бывший взвод опять вместе и ни в какую… С вами теперь буду.

— А как же по-другому? — возбужденно воскликнул Павка. — Мы ж теперь все как братья. Разве можно в другую роту?

Поговорив, бойцы вместе со Смешилиным направились к Колобову, и тут сияющий Рома, выйдя вперед, доложил:

— Товарищ лейтенант, красноармеец Смешилин после излечения в госпитале направлен для дальнейшего прохождения службы во вверенную вам роту!

— Вольно, красноармеец Смешилин, — заулыбался во весь рот Николай. — Выкарабкался, значит? Залатали?

— Крепче нового сделали. Почти три месяца на простынях отлеживался. Боялся, что в другую часть направят.

— Это спаситель мой, — пояснил Колобов своему заместителю, с интересом наблюдавшему сцену встречи. — Если бы не он с Фитюлиным, лежать бы мне на плацдарме. И хоронить бы не пришлось.