— Мы-то что… Это Фрося вас выручила, стон из-под завала услышала.
— Да-а, многих мы там оставили, — вздохнул Николай. — Так что, Роман, пойдешь в бронебойщики? Первым номером назначу.
— Есть быть бронебойщиком! — Смешилин приложил руку к ушанке, и Колобов разглядел на его шее нежно-розовый широкий шрам, тянущийся от правой челюсти.
В этот день полевые занятия закончились раньше обычного. Вернувшись в казарму, бойцы в ожидании ужина повалились на нары. Но поблаженствовать я тепле им пришлось недолго. Вскоре раздалась команда снова выходить на улицу и строиться поротно. Здесь вскоре приткнулся под мохнатой сосной знакомый «козлик». Из него вышли замполит полка и начальник штаба батальона. У последнего в руках были три небольшие картонные коробки.
— Гляди, братва, Дед Мороз со Снегурочкой к нам пожаловали, — хмыкнул Фитюлин. — Только подарков что-то маловато.
Николай едва удержался, чтобы не прыснуть от смеха.
— Товарищи бойцы и командиры! — обратился к батальону замполит полка. — По поручению командира части и от себя лично поздравляю вас с наступающим тысяча девятьсот сорок третьим годом! Пусть он станет переломным в Великой Отечественной войне, победным для нашей славной Рабоче-Крестьянской Красной Армии!
— Ура-а-а! — дружно отозвались роты. Однако замполит поднял руку, призывая к тишине.
— Для нас, защитников города Ленина, сегодня двойной праздник, — продолжил он. — Неделю назад Президиум Верховного Совета СССР учредил в честь беспримерного мужества и массового героизма, проявленных здесь, у стен Невской твердыни, медаль «За оборону Ленинграда»! И многие из вас, получивших суровое крещение в жарких боях и проявивших отвагу и стойкость, награждены этой медалью. Командиры рот, получите у начальника штаба батальона государственные награды и вручите их согласно утвержденным спискам!
Взяв из рук начштаба тяжелую картонную коробку, Колобов, волнуясь, развернул вложенный в нее список.
— Старший сержант Красовский! — зачитал он. — Для вручения медали «За оборону Ленинграда» выйти из строя!
— Есть выйти из строя! — Олег четким строевым шагом подошел к командиру роты.
Николай, вручив ему медаль и удостоверение к ней, взволнованно произнес:
— Поздравляю вас с высокой боевой наградой!
— Служу Советскому Союзу!
Вернувшись в строй, Олег нетерпеливо разжал ладонь, поднес медаль ближе к глазам. В сумрачном свете ненастного зимнего дня сверкнуло бронзой выдавленное изображение солдата, матроса и рабочего с винтовками наперевес. Рядом — работница. За ними — шпиль Адмиралтейства — символ города и надпись поверху: «За оборону Ленинграда». Красивая… И вроде бы скупое, лаконичное изображение, а сколько смысла в нем!
— Старший сержант Медведев, выйти из строя!..
Последним получал награду сам командир роты. Чеканя шаг, со строгим, торжественным выражением лица подошел он к замполиту полка. Тот расстегнул на его груди полушубок, приколол медаль и только после этого поздравил с награждением.
Рота, притихнув, ревниво следила за этой процедурой. Что ни говори, а лестно служить под началом боевого, заслуженного командира. Им, бойцам девятой, можно гордиться своим ротным: три награды на груди у лейтенанта — две медали и орден Красной Звезды.
Ужинали, как обычно, в своей казарме. На этот раз к привычному уже рыбному супу выдали на каждого по пятьдесят граммов спирта, который тут же слили в общий котелок, опустили туда полученные медали и передавая по кругу, «обмыли» награды. Разговор снова завязался вокруг сентябрьских боев у Московской Дубровки. И тут неожиданно для самого себя в центре внимания оказался Рома Смешилин. Солдатская удача выделила его из всего состава сводного штрафного батальона, дав возможность дольше других сражаться на плацдарме.
Раньше эта мысль почему-то не приходила ему в голову. А ведь, действительно, из полутора тысяч человек, высадившихся утром двадцать шестого сентября на левый берег Невы, он единственный оставался живым и невредимым до второй половины дня тридцатого, когда к нему прибежал Славка Фитюлин. Но Фитюлина трое суток на плацдарме не было, и он в счет не идет.
— Значит, из всех, кто уцелел, мы самыми последними из батальона были на плацдарме? — восхитился такому открытию Васильков. — До того как нас с ротным бомбой накрыло, мы с ним по одному немецкому танку подбили…
— Ну-ка, сходи подыши на улицу, — положил ему руку на плечо Славка. — Когда вернешься, сядь в сторонке и помолчи.
Павка потупился и молча отправился к выходу из казармы.
— Что это ты с ним так? — недоуменно спросил Смешилин.
— Воспитываю по системе Макаренко, — усмехнулся Славка. — Ты что, забыл, как он мне «удружил» на плацдарме? Вот я и взял шефство над ним. Воспитываю в духе личной скромности и уважительного отношения к товарищам.
— Ну и как, получается?
— С трудом, но поддается.
— А ты поподробнее расскажи, интересно же.
— Нет, — засмеялся Славка. — Это наша с ним тайна. Уговор был, чтобы никому не рассказывать…
А дело обстояло так: Колобов, Фитюлин и Васильков из госпиталя вернулись одновременно. Славке присвоили звание сержанта, и Колобов назначил его помкомвзвода. Павка оказался у него в подчинении. Это обстоятельство поначалу очень расстроило Фитюлина. Несколько дней он мучился над проблемой: Васильков совершил подлость и должен был за нее поплатиться.
Однажды после полевых занятий Славка отвел Василькова в молодой ельник и, не тратя слов на объяснения, врезал ему прямым правым в подбородок. Павка охнул и будто подкошенный свалился на снег, прикрывая руками голову. Но Фитюлин больше бить не стал.
— Ладно, вставай, больше не трону. Но если кому сболтнешь, получишь еще. Понял?
— Ну да… Конечно, понял, — морщась от боли, заверил Павка. — Ты не думай, я никому не скажу. Я ж, в натуре, виноват перед тобой.
— Все, забыли об этом!
— А че помнить-то? Я ж понимаю…
— И вот что еще: с этой минуты я тебе больше не Славка, а товарищ сержант, помощник командира взвода. Усек?
— Да знаю я, что ты сержант…
— Без «да» и без «ты», красноармеец Васильков, — повысил голос Фитюлин. — Как по уставу положено обращаться к старшему по званию?
— На «вы», товарищ сержант.
— Вот так-то, красноармеец Васильков. Теперь мы с вами будем служить по уставу. Недаром говорится: служи по уставу — завоюешь честь и славу. И я обещаю приложить все силы, чтобы сделать из вас храброго и стойкого воина, верного товарища.
— Да курва буду… То есть слово даю, товарищ сержант, что ни одного замечания больше не получу.
— Поглядим. А сейчас идите в казарму и помните о нашем уговоре.
Данное в тот день слово Павка держал твердо, удивляя товарищей своей неожиданной переменой.
Колобов с Волковым заканчивали работу над расписанием занятий на завтра, когда к ним в канцелярию заскочил на минуту замполит батальона Пугачев.
— Новый год на носу, а вы над бумагами корпите. Совсем обюрократились, — оживленно проговорил Андрей.
— Ага, а завтра сам же с утра придешь и потребуешь от нас эти бумаги.
— Так то завтра, а сегодня у нас праздник. Имею честь пригласить вас обоих на встречу Нового года! Шепните потихоньку взводным и их помощникам, чтобы после отбоя и они явились в штаб батальона. Их, между прочим, только из вашей роты приглашают. Так что цени, командир, благосклонность начальства.
— Что же ты меня в столовой не предупредил? — смутился Николай. — Мы свои наркомовские уже того, употребили.
— Нет, лейтенант, никогда ты в генералы не выйдешь. Потому как выражаешь сомнение в мудрости и предусмотрительности своего начальства. А оно, между прочим, все предвидело и все учло. Даже тот прискорбный факт, о котором ты сейчас сообщил, — рассмеялся Андрей. — Посылку нам из Сибири прислали: двенадцать чекушек водки и записку. «Пусть она согреет вас, наши дорогие защитники, как в прямом, так и в переносном смысле». Каково? И как ко времени подгадали!
…В углу просторной землянки штаба батальона поблескивала латунными гильзами и вырезанными из консервных банок жестяными звездами настоящая новогодняя елка. Ватные снежинки пушились в свете гирлянды из автомобильных лампочек, подключенной к аккумулятору. За большим столом было шумно и тесно. Неведомо каким чудом рядом с сибирскими чекушками объявилось на столе неправдоподобное для блокадного Ленинграда продовольственное изобилие: две банки мясных консервов, десятка два испеченных на костре картофелин, три селедки, нарезанный тонкими ломтиками кусок домашнего сала, пачка печенья и слипшиеся в комок конфеты-подушечки.
Комбат, Пугачев и начальник штаба устроились у дальнего торца стола. По бокам впритык друг к другу на сдвинутых самодельных скамейках, ящиках и чурбаках — ротные и взводные командиры. Перед каждым наполненная на пятую часть солдатская кружка. Собравшиеся, не освоившись еще в непривычной для себя обстановке, вопросительно посматривали на Войтова, признавая его по праву хозяином и по субординации главой непредусмотренного уставом застолья.
Комбат сидел неестественно прямо, внимательно разглядывая лежавшую перед ним испеченную картофелину. Он чувствовал на себе нетерпеливые, ожидающие взгляды и понимал, что сейчас должен встать и сказать этим людям какие-то теплые, хорошие слова, но никак не мог их подыскать.
Из-под насупленных бровей он не спеша оглядывал собравшихся за столом. Двадцать пять человек. Всех он знал, одних — больше, других — меньше. Все они ему были близки и в общем-то понятны, хотя у каждого — своя жизнь, свой характер и свои привычки. Но радости и печали у них сейчас общие и судьбы тесно связаны.
По собственному опыту Войтов знал, что воевать и рисковать в бою намного легче, если чувствуешь рядом локоть надежного товарища. На фронте дружба, взаимовыручка и товарищество — не просто слова, а реальный фактор боеспособности подразделения. А времени, чтобы сблизиться, подружиться и поверить друг в друга, как всегда, не хватает. Потому и собрал он их всех за этим полулегальным новогодним столом.