Однако Колобова сейчас больше интересовали не мощные разрывы фугасных бомб и тяжелых снарядов, а почти неслышные в общем грохоте и реве слабые хлопки выстрелов полковой артиллерии. Выдвинутые на прямую наводку, полковые батареи били прямо по береговому обрыву, разрушая врезанные в него пулеметные гнезда. Ему трудно было судить об эффективности этой стрельбы, но если пушкари били не наугад, если у них имелись точные ориентиры, они могли оказать большую помощь изготовившимся к атаке пехотинцам.

Разбитый и разболтанный тысячами снарядов и мин морозный воздух гремел и вибрировал над прибрежной траншеей. Весь противоположный берег затянуло дымом и гарью. Казалось, там давно уже не должно было остаться ничего живого. А пушки все били и били по невидимым уже целям, и группа за группой проплывали над головой бомбардировщики. Наконец, последним аккордом этой жуткой какофонии в воздухе пронеслись огненные языки реактивных снарядов гвардейских минометов. И тут же над Невой взметнулись сигнальные ракеты.

В этот миг над бруствером взметнулась напряженная как струна фигура Андрея Пугачева:

— За город Ленина, за Родину, вперед!

И тут же, вплетаясь в гул не утихшей еще канонады, раздались ошеломившие Николая своей неожиданностью звуки «Интернационала», вырвавшиеся из меди труб сводного духового оркестра, невесть когда оказавшегося рядом с десантниками. Весь правый берег запестрел выскакивающими на лед реки группами бойцов. В считанные секунды они слились в многотысячную тринадцатикилометровую лавину, протянувшуюся от Шлиссельбурга до Второго городка имени Кирова. Грозный, могучий вал покатился по Неве, и хотя ожила вражеская артиллерия, и все гуще свистели пули и осколки, и то тут, то там падали на лед бойцы, страх куда-то исчез, уступив место пьянящему, неудержимому порыву.

Немецкое командование не ожидало каких-либо активных действий советских войск на этом участке фронта. Прошедшие после очередной неудачной Синявинской наступательной операции три месяца были, по мнению гитлеровских генералов, слишком малым сроком для того, чтобы накопить достаточные силы и подготовиться к новой попытке прорвать кольцо блокады. Поэтому в особенно морозные ночи немецкие командиры оставляли в передовых траншеях лишь наблюдателей, давая возможность остальным обогреться, обсушиться и отдохнуть в тепле землянок, находившихся в некотором удалении от берега. Так случилось и в то январское морозное утро, когда ртутный столбик опустился к тридцатиградусной отметке.

Внезапно начавшаяся мощная артподготовка и массированный бомбовый удар не позволили солдатам немецких дежурных подразделений своевременно вернуться на свои передовые позиции. Это дало возможность наступающим приблизиться к укрепленному берегу со сравнительно небольшими потерями. Высланные вперед саперы уже успели проделать проходы в проволочном заграждении. Штурмовые группы с помощью багров и лестниц без задержки преодолели двенадцатиметровую крутизну левого берега, ворвались во вражескую траншею.

Спрыгнув в узкую и глубокую, в полный рост, земляную щель, Колобов, к своему удивлению, не увидел здесь ни одного немца, ни живого, ни мертвого. Скорее всего, дежурившие тут пулеметчики сбежали, не дождавшись подкреплений. Наскоро выслушав доклады командиров взводов о потерях и порадовавшись в душе их незначительности, он поднял роту в атаку на видневшиеся впереди развалины Марьино.

Если верить розданной им вчера схеме вражеских укреплений, метрах в пятидесяти от захваченной траншеи проходило еще одно проволочное заграждение. За ним тянулась полоса заминированного пространства, а дальше — дзоты. Пока все сходилось с обрисованной Гришиным обстановкой. Они уже добежали до разбитого снарядами проволочного заграждения, когда с правого фланга по ним ударил длинной очередью пулемет. Николай успел заметить, как двое бойцов из взвода Красовского неестественно медленно повалились на снег.

— Ложи-ись! — крикнул Колобов.

Продвигаться дальше все равно было нельзя, пока саперы не проверят и не сделают проходы в минном заграждении. Николай упал в сугроб, укрыв голову за убитым немецким солдатом. Вслед за командиром залегла и вся рота.

Вперед, ковыряя снег щупами, осторожно поползли саперы. Не простое это дело — под толщей снега найти и обезвредить мину, да еще под настильным пулеметным огнем. То один, то другой сапер замирали на грязном, исковерканном снарядами поле, но другие продолжали свое дело.

— Товарищ комроты! — услышал Николай голос Анисимова. — Связной от командира батальона к вам прибыл. Вот привел его.

Оглянувшись, он увидел подползавшего к нему Шустрякова, ставшего после выписки из госпиталя ординарцем у Войтова.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант! — заулыбался Юра.

— Привет! — хмыкнул Николай. — С чем приполз?

— Комбат приказал не лежать под огнем на поле, а ползком продвигаться за саперами ко второй траншее. По сигналу зеленой ракеты броском овладеть ею и атаковать дальше в направлении Марьино.

— У меня перед Марьино еще дзот торчит. Видишь, как прижимает? Ни хрена с ним артиллерия не сделала. А теперь мне что, роту перед ним класть? В обход Марьино брать надо!

— Дудко с Абрамовым тоже на минном поле застряли. Носа из снега поднять не могут. Так что на их помощь не рассчитывайте.

— Ладно, передай комбату, что за вторую траншею он может быть спокоен. Возьмем. А вот с дзотом пусть поможет. Тут одного «ура» и «вперед» мало, артиллерия нужна.

— Все передам, товарищ лейтенант. Удачи вам. У Войтова артиллерийский корректировщик есть. Может, и подмогнет вам.

— Хорошо бы.

Николай и сам понимал, что лежать дальше в открытом поле становится слишком опасно. Первое пьянящее ощущение успеха, вызванное удачным началом атаки, прошло, и он все больше укреплялся в мысли, что одними пулеметами немцы не ограничатся. С минуты на минуту они ударят по роте из пушек или минометов. Тогда им не удержаться.

— Сидоренко! — крикнул он лежавшему метрах в десяти связному. — Передай по цепи командирам взводов: пусть ползком продвигаются за саперами.

Словно подтверждая его опасения, высоко в небе один за другим гулко ухнули два разрыва, и Колобов увидел над собой черные дымные облачка. «Пристрелочные!» — со странным удовлетворением определил он.

— Сидоренко! Повторить команду: вперед за саперами, не задерживаться! — крикнул Николай, отчетливо сознавая, что от осколочных снарядов им здесь не укрыться, а времени, чтобы выбраться из зоны поражения, у них уже нет.

Но, видно, этот день и впрямь был удачливым для его роты. Вслед за пристрелочными выстрелами вражеских пушек стрельбы на поражение почему-то не последовало. Колобов, выждав, когда бойцы ползком преодолеют полосу минного заграждения, по сигналу зеленой ракеты опять поднял роту в атаку.

Слева от него одним из первых вскочил с поднятым над головой пистолетом Волков. «Сколько раз ему говорил, чтобы взял себе автомат, — мелькнула у Колобова мысль. — Толку от его ТТ в бою, что…»

Но мысль эта тут же оборвалась, так как размеренные, длинные очереди бивших по ним пулеметов сменились захлебывающимся непрерывным огнем. Он бежал со взводом Медведева и видел, как впереди и рядом с ним упали на снег пять или шесть человек. Его самого обожгло чуть ниже правого колена, но боль была терпимой, и Николай забыл о ней.

До спасительной вражеской траншеи оставалось метров двадцать. Колобов уже отчетливо видел высовывающиеся из-за бруствера каски. Он вырвал предохранительную чеку из запала гранаты и уже замахнулся, чтобы бросить ее в траншею, как вдруг осознал, что каски повернуты от него в противоположную сторону и их хозяева стреляют по убегающим немцам.

Свалившись в траншею, узнал саперов, которые опередили его бойцов и так помогли роте в этой атаке.

— Ну спасибо, ребята! — швырнув за бруствер ненужную уже гранату, он до хруста в плечах обнял скуластого сержанта. — Сколько вас здесь?

— Вот все, что от взвода осталось, — прокричал ему круглолицый сапер. — Шесть человек. Они, сволочи, нас на минной полосе так прижали, что ни туда, ни сюда. Куда было деваться? До траншеи ближе. Вот и шуганули мы фрицев, а тут еще вы подоспели.

Вторая траншея дорого обошлась роте: девять убитых и тринадцать раненых. От берега Невы их отделяла всего лишь сотня метров.

Пробираясь по отбитой у немцев траншее на левый фланг роты, Колобов чуть было не налетел на Застежкина, которому молоденький боец неумело перевязывал голову.

— Ранило, Прохор?

— Да нет, чуток только шарабан шкарябнуло, — пренебрежительно махнул рукой помкомвзвода.

— Фитюлина не видел? Он срочно мне нужен.

— А он тоже раненый, товарищ лейтенант. Туточки он, метрах в пятнадцати, за поворотом. Его там Васильков перевязывает, потому как свое ранение он санинструкторшам ни за что не покажет.

— А что у него? — обеспокоенно спросил Колобов.

— В колючке он перед минным заграждением запутался. Ну, когда все мы на врага грудью шли, Славка к нему совсем наоборот повернулся. Ну фриц и влепил ему в правый окорок навылет. Кость не задело, а крови порядочно сцедил. Теперь с неделю сидеть ему не придется.

Через несколько шагов перед Николаем действительно предстала довольно занимательная сцена, над которой в другое время он, может быть, и посмеялся бы: упершись руками в стену траншеи, Славка отсвечивал синеватыми от мороза ягодицами, а присевший на корточки Васильков с озабоченным видом прилаживал ему толстую бинтовую повязку, сооруженную из двух индивидуальных пакетов.

— Как же она тут держаться будет, товарищ сержант? — с сомнением в голосе рассуждал Павка. — Ее тут непременно за что-то закрепить надо, место уж такое неудобное.