— По-вашему получается так, что всем, кто сюда попадает, я должен верить на слово?

Алексей согнутым пальцем потер кончик носа (это бывало всегда, когда нужно было подумать) и ответил:

— Почему же всем? Но многим, я думаю, можно поверить. На этот счет у вас должен быть большой опыт.

— Вы, конечно, причисляете себя к тем, кому можно верить на слово.

— Это дело, в конце концов, вашей совести как чекиста и коммуниста. Но я тут не сказал ни слова неправды. Как правда и то, что всем сердцем рвусь на фронт.

— Верить ли вам? Да, это дело мое. Но я пока что не верю ни одному вашему слову! Ваш рассказ выглядит наивно. Наступление началось неожиданно, задержали вас случайно, капитан погиб нелепо… И даже бомбежка — и та началась именно тогда, когда вас везли в особый отдел. Да я уверен, что капитан, если он только существовал в действительности, уже тогда подозревал вас. В самом деле, зачем ему надо было везти вас лично, если бы документы были в порядке? Незачем! Он тотчас бы вас отпустил, да еще и дорогу показал. А он почему-то повез вас сам, да еще двух солдат посадил в кузов. Не кажется ли вам это необычным?

Алексей внимательно слушал Швалева и замечал, что не может опровергнуть его подозрений. Действительно: какие инструкции получил капитан? Почему он не возвратил ему документы? Но ведь он сказал одну правду и только правду. Почему же вдруг эта бесспорная правда выглядит такой убогой? «Нет, врешь, — подумал он, — правда одна, моя правда! И ты не собьешь меня и не запугаешь, гражданин старший лейтенант!»

— Значит, вы убеждены, что все это я выдумал? — спросил Алексей следователя.

— Вот именно. Я уверен.

— Но ваша уверенность — это еще не доказательство. Нужны факты.

— А вот это уже ваша забота.

— Но где же я их возьму, сидя за проволокой? Гораздо удобнее это сделать вам.

— Вы пытаетесь учить меня? — повысил голос Швалев.

— Я не учу вас, я защищаю свои права.

— Права? Нет у вас прав!

— Но меня еще никто их не лишил. Я советский гражданин и по конституции имею определенные права…

— И обязанности, — перебил Швалев. — Почему это люди в таких случаях всегда помнят о правах и забывают об обязанностях?

— Я выполнял их не хуже других.

— Если бы не хуже, сюда бы не попали!

— Вы не имеете права так говорить! — сдерживая гнев, возразил Алексей. — Где у вас доказательства?

— Мне они не нужны. Это вы должны позаботиться о них.

Так шел почти весь допрос. Швалев то сидел, то ходил по комнате, курил. У следователя острое чувство недовольства собой вызвало то, что этот парень оказался не таким покладистым, как он надеялся, и что допрос пока не подтверждал его, Швалева, предположений. Он не находил в рассказе Сушко грубых просчетов. Однако даже в мыслях не допускал, что так могло быть в действительности. Тогда он решил изменить тактику допроса, подошел к Алексею и резко бросил:

— Ну, довольно придуриваться, Сушко, или как там тебя еще называют. Мы тоже не лыком шиты. Выкладывай начистоту: кто ты, куда шел, какое имел задание?

Алексей отодвинул стул и медленно поднялся. Он взглянул в глаза следователя и хрипло выдавил:

— Что, на бога решил взять, гражданин следователь?

— Сядьте! — поспешил крикнуть Швалев.

— Не выйдет! — ответил Алексей и опустился на стул. — Не забывайте, я коммунист…

— Какой ты коммунист? — процедил сквозь зубы Швалев. — Таких коммунистов я уже видел десятками. Как сюда попадут — так вспомнят о партии.

— Как вы можете так говорить! Это недостойно советского следователя…

— Довольно об этом! — крикнул Швалев и отошел к своему столу. — Еще раз спрашиваю: в немецком лагере был?

— Я уже отвечал на этот вопрос.

— Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Я сказал: не был! Еще раз повторить?

— Кто тебя сюда послал?

— Начальник пересыльного пункта.

— Брось дурака валять!

— Никакого дурака! Я отвечаю на вопрос.

— От кого получил задание?

— Тех заданий, которые вы имеете в виду, я ни от кого не получал.

Швалев опустился на стул.

— Значит, все отрицаешь… Хорошо.

Швалев молча начал дописывать протокол. Алексей сидел и смотрел, как его правая рука быстро бегала по бумаге, а в левой дымилась папироса. Он то и дело отводил ее в сторону и коротким, нервным ударом большого пальца по мундштуку стряхивал пепел на пол.

Закончив писать, Швалев спросил:

— Кто из находящихся в лагере может подтвердить ваши показания?

Алексей пожал плечами.

— Никто. Я не встречал здесь ни одного знакомого человека.

Следователь собрал листы протокола, мельком просмотрел их и, подавая Алексею, добавил:

— Подпишите. На каждой странице.

Алексей прочитал все шесть страниц и только тогда взял ручку. Швалев нетерпеливо постукивал пальцами по столу, а когда Алексей возвращал ему протокол, спросил:

— Боитесь, что я неправильно записал вашу легенду?

Алексей сдержанно ответил:

— Я никаких легенд не рассказывал. Я просто хорошо помню слова Ленина: «Кто подписывает бумагу не читая, тот идиот, и на того машут рукой».

Швалев промолчал. Укладывая листки в папку, он сказал:

— Можете идти.

Алексей закрыл дверь и сразу же почувствовал себя совершенно разбитым. Руки и поясницу ломило так, словно он всю ночь, как иногда в студенческие годы, выгружал мешки с сахаром. Залезая на нары, он заметил, что окна в бараке стали светло-фиолетовыми: начинался новый день.

Весна стремительно растекалась по Подмосковью. Теперь в «барже» людей после завтрака не бывало: все выползали на солнышко. Оставались обычно только те, кто, подобно Сушко, провел ночь за беседой у следователя. Они отсыпались. Алексей тоже решил прикорнуть после бессонной ночи. Он залез на нары и долго лежал, уставившись в грязные, провисшие доски потолка. Едва задремал, ему привиделся партизанский отряд, провожавшие его товарищи. И настойчивый голос командира: «Ну как, задание выполнил?»

От этого вопроса его словно подбросило на нарах. Он резко сел, потом, отходя ото сна, медленно обвел взглядом нары и снова лег. Смешанное чувство тоски, одиночества и тяжкой обиды опять охватило его. «Значит, попал в шпионы! Наплевал в самую душу, подлец! Эх, надо было бежать тогда… И ничего бы теперь этого не было…» — думал он, вспоминая беседу со следователем.

Его размышления прервал Бухаров, неслышно прилегший рядом.

— Ну как? — спросил Валентин, и в его голосе прозвучало не только любопытство, но и сочувствие.

— Неважно, Валька.

— Неприятно?

— Если бы только неприятно… Обидно!.. Накричал, нахаркал в душу — ладно. Ну хотя бы в чем-нибудь на каплю поверил!..

— А почему ты возмущаешься? Это же их метод: никому и ничему не верить.

— Но так же нельзя. Нам все время твердили об уважении к человеку. «Самый дорогой капитал — это люди», — говорил Сталин.

Услышав последние слова, Валентин неприятно поморщился, но ничего не сказал. А Сушко, все больше распаляясь, продолжал:

— Нет, ты мне скажи, что тут происходит? Кто это позволяет? Это черт знает что! Это подло, мерзко…

— Давай громче, не стесняйся, — прервал его Валентин. — Ты вон туда выйди, во двор, чтоб все слышали.

Алексей мигом сник, а Валентин продолжал:

— Ты думаешь, если будешь кричать на весь барак, так Швалев сразу поумнеет?

— Ну как же быть, Валька? — понижая голос, спросил Алексей. — Надо что-то делать, мы ведь так нужны фронту.

— А что делать? Организуем ребят, разоружим охрану, перебьем следователей — и айда на фронт!

Алексей от удивления даже рот раскрыл:

— Да ты что? Серьезно?

Валентин горестно усмехнулся.

— А ты разве серьезно? Надо, надо… — раздраженно повторил он. — Да что тут можно сделать? Кому нужны твои протесты? Вот так будешь сидеть и дули в карман совать в виде протеста…

— Значит, примириться?

— Ну не мирись! Как ты не поймешь, что твоя личная судьба Швалева не интересует. Кто ты — некий Сушко — среди сотен тысяч людей? Песчинка, щепка!

— Как ты можешь так думать!

— Это не я думаю. Это Швалев. У него расчет простой: надо человека оглушить, запутать. Если он расколется, — значит, предатель, туда ему и дорога. А что среди десяти виновных попадется три-четыре невиновных — так ли уж это страшно?

— Странное соотношение. По-моему, наоборот: на три-четыре виноватых — десять невиноватых.

— Дело не в соотношении. Дело в принципе. А он именно таков.

— Но ведь надо людям верить? Хоть этим четырем, как ты говоришь?

— Надо бы, по идее.

— Так что ж, говорим одно, а делаем другое? Можно найти, наверное, управу и на Швалева.

— Э, брат, так оно кажется. А на самом деле: до бога высоко, до царя далеко…

— Но ведь война, Валька, война! Там каждый человек на счету, а мы тут сидим, проверяемся…

— Полагают — народу хватит. Сколько, мол, без нас воевали и еще воевать будут.

— Будут, конечно, но держать нас за проволокой тоже неумно. Убей — не могу понять, почему все, кто побывал в немецком тылу, — предатели. Откуда такое мнение? Уверен, что это — инициатива вот таких сверхбдительных людей, и только, — и Алексей кивнул в сторону «кормы».

Валентин улыбнулся:

— Убеждение, достойное учителя. Но ты забываешь, что инициатива снизу у нас всегда поддерживается директивой вверху. Одни инициаторы таких лагерей не построят. Так-то, брат…

Алексей недоуменно посмотрел на товарища и предложил:

— А ты для моей учительской головы изложи попроще. Я ведь тугодум.

— Куда уж проще. Дозреешь — переваришь.

Тогда Алексей придвинулся поближе к Валентину и шепотом спросил:

— Ты хочешь сказать, что это — сверху?

Валентин взъерошил ему волосы на затылке и, словно извиняясь, ответил:

— Не стоит об этом, Леша.

Они надолго замолчали, а потом Алексей, отвечая на какие-то свои думы, сказал:

— А подумать — так на кой черт она, эта проверка? Что можно узнать такими допросами? Положим, обо мне при желании можно узнать все. Есть штаб партизанского движения, там точно знают. А о тысячах других? Как тут разобраться? Остается одно — только верить людям.