— Майечка, девочка моя, проснись пожалуйста.

Майя тут же открыла глаза.

— Бабушка, как ты? У тебя что-нибудь болит? Давай, я тебя послушаю.

— Майка, если ты сейчас не поможешь мне опорожнить мочевой пузырь, будешь не слушать меня, а купаться вместе со мной в моей моче.

— Бабушка, как я рада…

— Майка, неси быстрей судно, сейчас будет радости полная кровать.

Внучка печально улыбаясь, подсунула под Фросю больничную посудину.

— Бабушка, правда, как ты себя сейчас чувствуешь?

— Фу, отлично, наверное, никогда в жизни не хотела так писать.

Майя просмотрела все показатели аппаратов, прослушала, померила давление и температуру, было видно по ней, что обследованием она осталась довольна.

— Майечка, что было со мной, что говорили врачи?

— Бабушка ты забыла, я сама врач-кардиолог и могу с уверенностью ответить на твой вопрос.

— Так ответь.

— У тебя был микроинфаркт и уже не первый. Хорошо, что бригада амбуланса оказалась рядом и не дала тебе довести себя до обширного инфаркта миокарда.

— А, что дальше будет со мной?

— Полежишь два-три дня в больнице и выпишут.

— А похороны Ривы когда?

Майя прошептала побледневшими губами.

— Завтра, у нас ведь хоронят быстро.

Никакие уговоры бабушки на Майю не подействовали, Фросю оставили на три дня в больнице.

За эти дни никто её не навещал, и она спокойно отлёживалась, вставая с кровати только в туалет и помыться.

По всей видимости, внучка заказала в палату телевизор, ей также передали несколько книг на русском языке и плейер с кассетами русских песен и расслабляющей музыки.

Фрося не таила ни на кого обиду, разве близким Ривы было сейчас до неё.

Одна из врачей, подружка Майи, сообщила, что на следующий день после смерти Риву похоронили, а сейчас её родственники сидят по ней шиву — семь положенных дней в доме покойной.

После тщательного обследования Фроси, врачами было принято решение, как и предполагалась ранее, через три дня выписать больную и за ней приехал Бени.

Фрося вновь переступила порог дома, где провела две ночи после приезда в Израиль и, где жила до недавнего времени её названная сестричка Рива, с которой их связала до крайности запутанная судьба.

В салоне стоял длинный стол с лёгкими закусками и напитками, вокруг которого сидели знакомые и чужие люди.

К ней тут же подошла Майя и крепко обняла бабушку:

— Прости меня, я всё время звонила в больницу и справлялась о тебе, но прийти никак не могла, ведь эти дни положено по нашему обычаю быть близким покойным всё время дома, да, и надо было кому-то взять все хлопоты с похоронами и шивой на себя, кроме меня этого по сути никто не мог сделать.

— Полно, моя девочка, я же не маленькая и была не тяжело больная.

За мной был хороший уход, я прекрасно отдохнула от всей нашей беготни и уже готова отправляться в Москву.

— Ты, уже хочешь уехать?

— Да, моя хорошая, хочу и, если можно завтра.

Вам тут не до меня, Ривы больше нет, а в Штатах, сама хорошо знаешь, меня ждёт не совсем здоровый муж.

Майя заплакала и уткнулась лицом в плечо Фроси.

— Бабушка, миленькая, как всё скверно получилось, я потеряла самого своего дорогого человека, а теперь уезжаешь ты, а я прикипела к тебе всей душой.

Не оставляй меня, звони часто и приезжай ещё, я буду очень, очень рада тебя встретить и в следующий раз уделю максимум времени.

— Не плачь, моя миленькая внучечка, ты тоже тёплым лучиком вошла в моё сердце и, конечно же, мы должны с тобой поддерживать связь и мой дом будет всегда для тебя и твоей семьи открытым.

— Прости бабушка, приходят новые люди и мне необходимо уделять им внимание.

Идём, я тебя познакомлю с Меиром и подведу к своему папе.

Фрося обменялась холодным рукопожатием с младшим сыном Ривы, брат Анютки был для неё чужим, а затем в сопровождении внучки подошла к сидящему на краю стола бывшему зятю, который уже давно наблюдал за их разговором с его дочерью.

Это уже был далеко не тот Миша, которого Фрося увидела впервые в Поставах на свадьбе у Стаса и даже не тот, приехавший с Анюткой на похороны мамы Клары.

Куда девались его лоск, элегантность и манеры аристократа?!

Ей на встречу поднялся для приветствия стареющий мужчина с почти облысевшей головой, с изборождённым глубокими морщинами лицом, сутулый и с потухшими глазами.

— Здравствуй, Ефросинья Станиславовна!

А может предпочитаете, чтобы я к вам обращался, госпожа Фрося?

— Здравствуй, Миша!

Да не имеет особого значения, как ты будешь ко мне обращаться, а вот пообщаюсь с удовольствием, ведь кроме Майечки здесь для меня практически все остальные чужие люди.

Майя увидев, что между бабушкой и её отцом завязалась беседа, удалилась встречать и провожать людей, без конца меняющихся за столом.

Она на минутку подбежала к ним, удостоверилась, что между её отцом и бабушкой не возникла неприязненная атмосфера и заверила Фросю, что Бени займётся её билетом на самолёт, он же отвезёт завтра в аэропорт.

Миша отодвинул от стола стул для Фроси, пригласив жестом присесть.

— Ефросинья Станиславовна, я узнал от дочери, что вы должны сегодня выписаться из больницы и прийти сюда и поэтому специально задержался, ведь и у меня здесь, кроме дочери, все остальные чужие.

Скажу честно, очень волновался, что вы не захотите со мной общаться.

— Ну, это Миша, ты зря, нам уже давно нечего с тобой делить, а главное, некого.

— Тут вы в яблочко, а, впрочем, когда Вы стреляли своими словами мимо.

— Миша, мы с тобой не в тире и не на дуэли, просто скажу, что во многом ты виноват в том, что моя Анютка вынуждена была уехать от меня в Израиль. Я же считаю себя, в какой-то степени виноватой в том, что она погибла, хотя все уверяют меня, что Анютка никогда не искала для себя лёгкой жизни.

Всё, мой бывший зять уже в прошлом, а настоящее поросло быльём и накрыто мраморной плитой.

— Я согласен с вами, поздно каяться и посыпать голову пеплом, дороги в прошлое нет, но нам господь даровал память, по которой мы можем без конца путешествовать.

— Ах, Миша, это награда и проклятие одновременно.

Как говорит, мой нынешний муж Марк, главное, пройдя по лабиринтам судьбы, не оказаться на обочине жизни, и жить, чтобы тебе кто-то был нужен и в тебе кто-то нуждался, поэтому лучше всего доживать на пару, ведь в определённый момент ты становишься не нужным детям и внукам и финал видится таким, какой я наблюдала нынче у Ривы.

Бывший зять хмыкнул.

— Ефросинья Станиславовна, чтобы финал был таким, как у Ривы, надо иметь состояние и не малое.

— Ну, для этого нам и отписана богом длинная жизнь, чтобы подготовиться к достойной старости.

— Вы, бросаете в мой огород острый камень, чтобы побольнее ранить?

— Прости, я честное слово, не хотела этого сделать, но скажу тебе, как на духу, с такой дочкой, как наша Маейчка тебе унывать нечего, она унаследовала добрейшую душу от Ривы, а ещё в большей мере, от своей матери.

— Ефросинья Станиславовна, когда я узнал от дочери, что вы прибываете в Израиль, с ужасом для себя понял, что приезжает укор всей моей жизни.

— Миша, я вижу, что к нам приближается Майечка, поэтому скажу тебе напоследок — нет смысла сейчас себя укорять, когда всё лучшее, что мы могли сделать для себя и близких уже осталось позади.

Нам надо постараться, как можно меньше омрачать своим старческим видом, болезнями, а особенно нытьём общение с людьми, не потерявших к нам интерес и сердечные чувства.

Миша улыбнулся и повернулся к подошедшей дочери.

— Знаешь доченька, мне сейчас твоя бабушка опять преподнесла урок, которым я пренебрег почти сорок лет назад.

И уже к Фросе:

— Ефросинья Станиславовна, благодарю вас от всей души, что вы изволили со мной пообщаться, будто камень упал с души и более того, я почувствовал желание стать кому-то нужным, а, в первую очередь, себе.