Жизнь в деревне в эти месяцы трудно было назвать спокойной, невдалеке в лесах шастали бандиты и бежавшие от возмездия Советской власти полицаи. Они часто наведывались к сельчанам за провиантом и, в случае отказа или скрытия необходимого для их выживания, грабили, угрожая смертью, а иногда угрозы воплощали в жизнь.

Советские власти на территории западной Белоруссии, где местное население не очень-то их жаловало, продолжили довоенные репрессии и высылку неугодных элементов на необъятные просторы Сибири. Заготовительные команды шныряли по сёлам и действовали почти так же, как в своё время немцы с полицаями и партизаны.

В эти команды входили зачастую офицеры и солдаты после контузий и ранений, на их милость и снисхождение уповать не приходилось, поэтому они не оставляли в покое местное население, требуя сдачи продуктов для нужд армии и безжалостно подчищали подполы, клети и сараи.

От всех этих налётов Фросю оберегали малолетние дети, не поднималась рука у военных обездолить эту симпатичную, молодую многодетную мамочку. Были уже попытки проникнуть в постель под тёплый бочок молодухи, но пока хранил её Бог, твёрдый характер и спрятанный у входа топор.

До наступления осенней распутицы дважды в деревню наведывался ксёндз, привозил подарки детям, кое-что из продуктов и баловал сладкими угощениями. Фрося с дядей Алеся сидели за кружками травяного чая и обсуждали текущее положение дел. Пожилой человек сокрушался, слушая рассказы мужественной женщины, но ничем пока успокоить не мог. В Поставах, как и по всей стране, была установлена карточная система, и многие жили впроголодь, спасали только подсобные хозяйства. Вестей об Алесе не было никаких, как и обо всей группе, бежавшей с ним в ту ночь.

Фрося со священником приняли трудное решение зимовать ей с детьми в деревне, на том он и покинул их, немного понянчившись перед прощанием с внучатым племянником, не оставляя без внимания и других двух деток.

Зимой сдохла так долго спасавшая семью от нужды старая корова, и Фросе стало намного тяжелей обеспечивать питанием детей. Выручала иногда тётя Маня, но это были уже крохи по сравнению с тем, когда было собственное молоко.

Наступила весна, отсеялись тем, что осталось от всех набегов мздоимцев, и вместе с посевной докатилась до их местности долгожданная весть о победе, но не было в их глухомани фейерверков и криков «ура». Неумолимый голод подступал и к этим недавно ещё зажиточным усадьбам Фросиных односельчан, что уж можно было говорить о матери с тремя малолетними детками…

В погожие майские дни, после долгого перерыва, их приехал навестить старый ксёндз. Он привёз с собой кое-какие продукты, собранные из своих скудных запасов, чтобы хоть как-то поддержать Фросю и её ребятишек, всё больше ощущающих нужду. К сожалению, у него не было утешительных вестей о судьбе Алеся.

Печально глядя на молодую женщину, он не советовал пока переезжать в город, очень уж неспокойно было вокруг, шли аресты пособников и тех, кто сочувствовал фашистам, а также попали под репрессии властей и семьи полицаев. К нему тоже уже наезжали энкэвэдэшники справляться об Алесе, и почему-то их не убедило его заявление о подпольной деятельности племянника.

В течение лета старый Вальдемар несколько раз наведывался к Фросе с детьми в деревню, даже иногда оставался ночевать, если его заставала здесь непогода. Всё больше и больше молодая женщина и пожилой человек находили друг с другом общий язык. Безусловно, их роднила тоска о пропавшем любимом человеке.

Деятельной натуре Фроси было тесно и скучно в рамках повседневного однообразия. Ей хотелось быть поближе к происходящим вокруг изменениям в послевоенные годы в Западной Белоруссии, ставшей окончательно частью Советского Союза. Город невыносимо манил её к себе, даже такой маленький, какими являлись Поставы. Об этом она постоянно твердила при встречах Вальдемару, надеясь, что там она скорее узнает о судьбе Алеся.

И вот в начале осени ксёндз приехал за Фросей с детьми на трёх подводах с какими-то незнакомыми мужиками. С помощью здоровяков они быстро погрузили её небогатый скарб и все оставшиеся съестные запасы с убранного к этому времени огорода.

Фрося усмехнулась, очевидная гримаса судьбы, так она покидала деревню и три года назад — зарезали двух последних оставшихся кур, забили опять досками окна и оставили за спиной сиротливо одинокий дом. Дом, в котором родилась Фрося и её сын Андрей, и где они, несмотря на все невзгоды войны, провели с Алесем свои самые счастливые дни, полные пылкой и беззаветной любви друг к другу.

Вальдемар выделил Фросе с детьми почти все покои в его домике, а сам приютился в комнате возле кухни, где раньше проживал его племянник. Прежде тихая обитель пожилого человека превратилась в развороченный улей, а иначе и быть не могло, ведь для детей жизнь только начиналась, и их неугомонность радовала, а порой, бывало, и раздражала непривычного к этой детской возне ксёндза.

Маленький провинциальный город жил своей неспешной жизнью, быстро залечивая нанесённые войной уродливые раны. Постепенно возвращались с войны мужчины, кто с наградами, а кто, и таких было немало, покалеченные телом и душой. Безусловно, появление жены Степана в доме ксёндза, да ещё с тремя такими не похожими друг на друга детьми, не могло пройти незамеченным для окружающих, но Фросю, прожившую в Поставах всего три года до войны, особо никто не знал, и поэтому разговоры скоро сами по себе утихли. Мать Степана к этому времени умерла, а другой его родне до них не было дела.

На все запросы в государственные ведомства о судьбе племянника старому ксёндзу до сих пор не было ответа. Но однажды к нему в костёл зашёл один из подпольщиков, пользовавшийся надёжной явкой в стенах католического храма в годы оккупации, работающий сейчас в органах НКВД. Этот человек, занимающий в серьёзном заведении невысокий пост, по-дружески посоветовал священнику пока не высовываться, в связи с негативным отношением Советской власти к церкви, и намекнул на другие обстоятельства в их биографии, имея в виду, что Алесь прибыл в Поставы из оккупированной немцами Польши…

Фрося и старый Вальдемар по-прежнему не теряли надежду, отсутствие вестей всё же лучше дурной вести. Ничего Фрося не могла выяснить и о судьбе Меира с Ривой. Да и где она могла получить такую информацию в это растревоженное событиями время, а тем более в их захолустном городке.

Ей удалось узнать, что несколько еврейских семей после войны вернулись и поселились на краю города, и она отправилась к ним. Фрося смутно надеялась, а вдруг им что-нибудь известно о судьбе молодой пары, всё же врачи в Поставах были очень популярными людьми.

Но все попытки оказались тщетными, эти евреи были в эвакуации и поэтому уцелели. Никто из них не состоял в родстве с Меиром и его женой, они ничего не знали об их судьбе, но обещали обязательно сообщить, если что-нибудь вдруг станет известно.

Время в послевоенный период летело стремительно — дни перетекали в месяцы, а те складывались в годы… Наступил и покатился дальше сорок седьмой год.

Однажды в один из жарких летних дней Фрося привычно для себя возилась на своём маленьком огородике возле домика ксёндза. Она тщательно полола грядки от одолевших сорняков, которые на диво вырастали гораздо быстрей, чем побеги будущего урожая овощей.

На Фросе было одето старенькое полинявшее на солнце платьице, её пышные волосы растрепались на ветру, а босые ноги были перепачканы землёй. Пот выступил на загорелом лице и плечах, она вся ушла в работу и в свои нелёгкие думы…

Вдруг молодая женщина встрепенулась и резко распрямилась, почувствовав на себе чей-то назойливый взгляд. Она внимательно всмотрелась… Из-за ветхой изгороди, скрывшись в тени листьев старой яблони, кто-то испытующе изучал её глазами. Фрося приложила ладонь ко лбу и, сотворив таким образом незамысловатый козырёк от слепящих её ярких лучей солнца, пристально вгляделась сквозь прищуренные веки в человека, наблюдавшего за ней. Сердце подпрыгнуло в груди и резко опустилось, в стоящем за забором мужчине она узнала Степана…