На заплетающихся ногах Фрося побрела между грядок огорода к изгороди. И чем ближе она подходила, тем более явно были заметны перемены, произошедшие с её бывшим мужем. Чёрная повязка закрывала, по всей видимости, потерянный левый глаз, на лбу красовались уродливые шрамы, уходящие под волосы, ставшие не светло русыми, а какими-то пегими от обильной седины. Лицо было бледным, с нездоровым румянцем на впалых, давно не бритых щеках. Он держался рукой за край изгороди, и она увидела, что на некоторых пальцах не хватает фаланг. И самое главное, что больше всего поразило её, это был его затравленный и обречённый взгляд, в котором затаилась поселившаяся навечно печаль.

Подойдя к изгороди, Фрося прошептала побледневшими губами:

— Где Алесь, что ты с ним сделал?..

Степан криво усмехнулся:

— Хорошо встречаешь муженька, вопросом о полюбовничке… Поверь мне, зря ты бросаешься такими несправедливыми словами, а мне есть, что тебе рассказать… Может, всё же впустишь в дом или хотя бы во двор?..

Фрося непослушными руками отворила калитку:

— Заходи, заходи, присядь на лавку, сейчас принесу тебе воды напиться, всё же жарковато сегодня. А в доме дети спят…

Степан вошёл как-то боком, волоча левую ногу, и она увидела насколько он худ и сутул, прежнего удальца-кузнеца было вовсе не узнать. Фрося подала Степану большую кружку студёной воды из колодца, и снова предложила ему присесть на лавку, стоящую в тени около дома, а сама осталась на ногах. Он грузно сел, достал папиросы и прикурил, сломав несколько спичек дрожащими руками.

Фрося стояла в двух шагах от неузнаваемого Степана и буквально буравила его взглядом, ожидая, когда тот начнёт свой рассказ. Сердце сдавила такая тоска, что захотелось завыть раненым зверем.

— Присядь Фросенька, присядь, мой рассказ будет не коротким, да и ты ведь знаешь, какой я говорун… — был бы лучшим, тогда бы, может, и не отвергла, не поменяла бы на другого, умеющего красиво говорить и ухаживать…

Фрося села на край лавки, по-прежнему не сводя взгляда с изменившегося лица Степана. Она вся подобралась, душа её натянулась, как тетива лука, мысленно боясь вспугнуть рассказчика и потерять последнюю надежду хоть на какие-то вести о любимом человеке.

— Тебе и без моего рассказа, наверное, кое-что известно, но ты не перебивай меня, так мне будет легче, чтоб не запутаться.

Мы в партизанском лагере считали уже дни, когда соединимся с частями Красной армии. Но в эти же дни гитлеровцы вовсе озверели и послали на нас карательные команды. Было принято решение уходить подальше на запад, но оставить небольшое подразделение для отвлечения фашистов от основного отряда партизан. Так вот, немцы обложили нашу группу в небольшом лесочке, нас было всего пятнадцать человек, которые должны были сбить фашистов со следа, а к тому времени, как мы попали в окружение, оставалось и того меньше, семь или восемь, и все были ранены. На нас обрушился шквальный огонь из автоматов и пулемётов, а потом спустили собак… — что это были за волкодавы, и передать невозможно.

Нас троих, последних оставшихся в живых, раненных и обкусанных собаками, захватили в плен. Пришёл в себя я уже здесь в Поставах, в подвале местного гестапо. А потом начались допросы и пытки. Комендант и его подручные всё хотели дознаться, куда ушёл основной отряд партизан.

Трудно передать все те издевательства, боже мой, как нас только не пытали. Переводчиком у них был, как ты понимаешь, твой Алесь, но я не питал к нему в момент пыток ненависти, ты ведь мне сообщила по секрету, что он работает у немцев на нас.

Однажды, он выбрал подходящий момент и шепнул мне, чтобы мы начали хоть что-то говорить, а иначе замучают до смерти. Ведь благодаря нашим отвлекающим действиям основной партизанский отряд вышел из окружения. Он так же мне шепнул, чтобы мы держались и были наготове, что нас постараются в ближайшее время освободить.

На третью ночь нашего пребывания в мрачном подвале мы вдруг услышали какую-то возню за дверью… Вскоре они распахнулись, и вошли Алесь с незнакомым пожилым человеком.

Наши спасители помогли нам выбраться наверх, а было это для нас совсем нелегко, болело всё тело от ран, пыток и укусов собак. Глаз мне выбил кастетом на допросе фашист.

Когда они перетаскивали нас к подводе, я успел заметить двух убитых немецких охранников у входа, — похоже, наши спасители их укокошили. Кроме меня и двух других ребят из партизанского отряда, освободили ещё двух мужиков, сидевших в подвале, у тех было состояние намного лучше нашего, по крайней мере, они были на своих ногах и даже помогали Алесю и подпольщику перетаскивать на подводу наши израненные тела.

Я совершенно не помню, как выезжали из города и в какую сторону поехали, потому что потерял сознание, но мы уносили ноги от преследователей до самого утра без остановки. И только на рассвете встретивший нас крестьянин, связанный с подпольем, через болото доставил на какой-то островок, где мы и просидели до следующей ночи. Затем трое наших спасителей обработали, как могли, наши раны и впервые за несколько дней сносно накормили. А когда все уснули, ко мне подсел Алесь, и мы с ним поговорили по душам…

— Фрось, дай что-нибудь выпить, душа горит, горло пересохло, да и тяжело мне всё это вспоминать… — и Степан умоляюще посмотрел на женщину…

Из-за спины раздался старческий голос ксёндза:

— Перекури, Стёпа, я сейчас принесу тебе выпить и закусить. А ты, Фросенька, не беспокойся, детки давно уже спят, они нам не помешают послушать Степана, не торопи его… Раньше или позже узнаем правду, от этого уже ничего не изменится, а пока будем узнавать то, что до сих пор нам было неведомо…

Степан, жадно затягиваясь, курил свою очередную папироску, опустив понуро голову почти до колен. Неожиданно Фрося почувствовала к нему щемящую жалость, даже захотелось погладить замордованного жизнью человека по седым волосам. Она вдруг ясно осознала, сколько пришлось пережить Степану, а с чем ещё в дальнейшем предстоит столкнуться, даже представить было трудно.

Вернулся Вальдемар, принёс пол-литровку водки, нарезанное сало, краюху хлеба и солёные огурцы. Степан дрожащими руками скрутил сургучовую пробку с бутылки и посмотрел на Фросю и ксёндза… Те отрицательно покачали головой. Он налил почти до краёв железную кружку и в три глотка осушил её до дна, шумно выдохнул, понюхал хлеб и захрустел огурцом… Фрося с Вальдемаром увидели, как мало зубов осталось во рту у Степана. Тот опять взялся за бутылку, но Фрося решительно задержала своей рукой его руку и показала взглядом на закуску:

— Закусывай, Стёпа, закусывай и рассказывай, пожалуйста, дальше, а то завалишься… Питок ты, похоже, хороший, а силёнок пока явно маловато…

Он не стал спорить, сокрушённо вздохнул, положил на хлеб кусочек сала и стал тщательно жевать, не поднимая глаз. Закинул оставшиеся крошки хлеба с ладони в рот, закурил очередную папиросу и продолжил рассказ:

— Алесь мне сказал: «Ты, Степан, не держи на меня зла». И так умно пояснил: «Это выше нас, то судьба, а от неё не сбежишь. Мы с Фросей с первого взгляда полюбили друг друга, а вмешательство в нашу судьбу моего дяди и тебя только создали нам дополнительные сложности и лишние переживания, и всё равно мы оказались вместе. А теперь только та же судьба сможет нас разлучить… И даже если бы не было этой проклятой войны, мы бы наперекор всем и всему связали бы свою жизнь одним узлом.

Мы все трое совершили очевидные ошибки и за это платим сполна. Неизвестно, как мы выйдем из этой передряги, но поклянись, если останешься жив, то не обидишь её и моего ребёнка, как и сиротку Анечку, которая, может быть, и не узнает никогда своих родителей. Ведь сердце и руки Фроси стали для неё материнскими… Для меня же все трое деток были родными, я никогда не делал между ними различия…»

Рассказ Степана прервали рыдания Фроси, она обхватила голову руками и медленно раскачивалась в такт горькому плачу. Степан замолк, а Вальдемар ласково гладил её по пышным волосам, а у самого в глазах стояли слёзы…