Сам поэт не только не отрицал в себе негритянской породы, но неоднократно упоминает об этом. «О судьбе современных греков, — говорит он, — позволительно рассуждать, как о судьбе моей братьи — негров. Можно тем и другим желать освобождения от рабства, но чтобы просвещенные народы бредили ими — это непростительное ребячество». Пушкин говорит также о своей африканской крови, отказывается иметь свой гипсовый бюст. «Тут, — говорит он, — арапское мое безобразие предано будет бессмертию» (Письмо жене 16/V 1836 г.).

Таким образом, наружность поэта и его антропологический склад носят бесспорный характер негритянских свойств. Но глаза (т. е. пигмент радужной оболочки) светлые, а не черные и не темные или карие, цвет кожи смуглый, но не темный, не африканский. Следовательно, можно говорить о смешанном происхождении. Все существующие народы на земном шаре, более или менее, смешаны, безусловно чистых рас нет. Даже евреи, несмотря на свою склонность к антропологической замкнутости, все-таки смешаны с отдаленных времен (черные евреи и рыжие). Расы будущего, — говорит Катрфаж, будут менее различаться по крови в силу скрещивания и будут более близки между собою. Япония представляет типический пример смешанной расы, составленной из трех основных рас человеческого рода — черной, желтой и белой. Эти расы поочередно переселялись на острова, окруженные водой, жили смежно, постепенно смешиваясь. Процесс смешивания еще далеко не закончился у них: рядом с безбородыми представителями желтого и черного происхождения в Японии живут чистокровные потомки белой расы (айносы) с роскошной волосистостью лица и огромной бородой (типический расовый признак белых). Катрфаж называет их «русскими из-под Москвы».

Духовные качества в смешанных расах и у отдельных метизированных субъектов носят на себе печать протекших био-исторических судеб. Талантливость японцев, по общему мнению антропологов (Н. ten Kate), зависит более всего от примеси белой крови.

Судьба величайшего поэта во всех отношениях есть судьба человеческая. Судя по белому цвету кожи и светлым глазам, — это белый человек в расовом смысле слова. Однако же и негритянская примесь сказала свое слово, и это, прежде всего, выразилось во внешности поэта. Что касается внутренних качеств, т. е., психической природы, то на Пушкине оправдывается психологический вывод психиатров, приведенный выше, о двойной наследственности — о получении некоторых внешних черт и инстинктов по руслу негритянской человечности и о передаче всех остальных, особенно высших, качеств по русскому руслу белой расы. В связи с этим, индивидуальные черты поэта объясняются из двух источников. Необузданность его природы, внезапная порывистость его решений и действий (проявления «гениального безрассудства»), разгул, бурные инстинкты с ухаживаниями, пиршествами, ссорами, дуэлями — все это дань черному расовому корню. Сюда же относятся и те «увлечения», которые поэт называет «порочными заблуждениями» и воспоминание о которых уже в двадцатилетнем юноше-поэте вызывает ясную, глубокую, зрелую реакцию и мотивированное сожаление о том, что для этих «заблуждений» он «жертвовал: собою, своим покоем, славою, свободой и душой» («Погасло дневное светило»). Это, чуждое благородному духу, дикое инстинктивное начало, всецело несоизмеримое с его художественной натурой, полностью охватывало его по временам, как чуждая необузданная сила крови. Это инстинктивное «африканское» начало в его подлинном первобытном виде мы встречаем по ту сторону океана вкрапленным среди белого населения Соединенных Штатов, где хищная чувственность и эротическая дерзость негритянских элементов делают опасным для белой женщины всякую близость цветного субъекта. Отдельные вагоны в поездах железных дорог, отдельные залы в ресторанах и все глубокое отъединение белых от черных вызывается далеко не одним только запахом негра или цветом его кожи, но, в гораздо большей степени, опасностью дикого инстинкта, против которого культурный американец не удерживается защищаться погромами и судом Линча. В идеальной, художественной душе великого поэта, в очень смягченных формах, жил, подобно паразиту, этот самый цветной инстинкт, который даже в лучшую зрелую пору жизни не покидал его, омрачая его душу отелловской ревностью, которая, вероятно, сыграла свою злодейскую роль и в событиях, вызвавших роковую дуэль.

Африканское начало в крови и нервах великого поэта, наделив его указанным сейчас дико-инстинктивным качеством, одарило, вместе с тем, и одним многоценным даром, который, в психическом единении с элементами белого начала, послужил к созданию той острой наблюдательности, какая была присуща поэту. Наблюдательность эта физиологически вытекала из живости и быстроты движении, из той психо-рефлекторной остроты органических реакций, которая делала поэта неутомимым ходоком, пловцом, лихим кавалеристом, гимнастом и фехтовальщиком. Ко всем этим художествам он имел природную склонность. На этом типическом африканском дичке был насажен здоровый привиток тонкой белой культурной души старинного дворянского рода Пушкиных. Вся природа Пушкиных мощно вошла в будущее большое дерево, придав ему свои свойства и предоставив чисто служебную роль африканскому началу. Такая замысловатая биологическая комбинация придала процессам восприятия поразительное совершенство. С какою дикою, стихийной легкостью и удальством Пушкин плавал и фехтовал, с такою же легкостью и тонкостью он схватывал все, даже самые мимолетные, впечатления. Как ласточка неподражаема в своем искусстве на лету схватить мошку, так Пушкин поражает удивительным даром тонкого восприятия впечатлений, внешних и внутренних. Здесь дело идет не о быстроте движения органов чувств — глаза, уха, а о быстроте и совершенстве психических или, вернее, психофизических процессов восприятия. Не мышечная или физическая работа играет здесь роль, но психо-рефлекторная и душевная. Некоторые педагоги в оценке этих явлений остаются до последнего времени при устаревших психологических понятиях и продолжают с неострым упрямством говорить о развитии уха, глаза, руки и пр. Вовсе не глаз и ухо, а психорефлекс и психизм, связанный с ухом, глазом, с рукой, решают главные вопросы восприятия впечатлений. Встреча с внешним миром, захват впечатления и восприятие его (как выражаются психологи) — является той важнейшей системой психофизических процедур, которая дает человеку в руки неисчислимые преимущества. Если эта система отличается техническими свойствами тонкого аппарата, то последствия этого неисчислимы. У Пушкина восприятие внешнего и внутреннего мира носило свойства такой художественно тонкой работы, которую смело можно сравнить с работой сейсмографа, учитывающего землетрясение за десятки тысяч верст дальности. Ниже будут приведены пояснительные примеры, иллюстрирующие систему внутренних восприятий у Пушкина. Эти восприятия требуют еще большей физиологической тонкости нервных механизмов, чем восприятия внешние, и примеры, заимствованные из этой области, еще разительнее выставляют на вид изумительную тонкость и точность физиологических механизмов мозга этого гениального человека.

Современная физиологическая и экспериментальная психология придают величайшее значение процессам восприятия, между тем еще недавняя психология отводила им гораздо более скромную роль, возвышая за их счет другие психические акты, в особенности акты умственные и отвлеченные. С недавнего времени взгляды психологов изменились, и на гениальном психизме Пушкина легко демонстрировать новейшие воззрения. Аппараты восприятия и самый механизм их работы представляются настолько феноменальными у Пушкина, что ему необходимо дать первое место в человечестве, как носителю мозгового аппарата, стоящего вне конкурса. По своим дарованиям Пушкин стоит наряду с Шекспиром и автором Илиады; он умер раньше полного расцвета своих титанических духовных сил!

Восприятие в настоящее время психологи понимают несколько яснее и шире, чем то было до недавнего еще времени. Это произошло под влиянием экспериментальных исследований в психологических лабораториях с помощью инструмента, которому дали название тахистоскопа (быстрозор). Инструмент служит для определения условий и самой процедуры восприятия. При помощи тахистоскопа можно убедиться, что всякое восприятие повышает потенциал актов, хранимых памятью, и тем приближает их к моменту воспоминания. Благодаря этому, воспоминание наступает легче и раньше в зависимости от живой деятельности восприятия. А это деятельность, как сейчас сказано, отличалась у Пушкина феноменальной остротой и силой, благодаря выгодной комбинации факторов смешанной наследственности.