Щеки Хиссуне горели, мысли мчались друг за другом, а на языке вертелись слова: «Час назад, господин, я видел, как вы с братом забавлялись с длинноволосой ведьмой из Чиселдорна». Но, разумеется, он бы скорее умер, чем ляпнул такое вслух. И в тоже время он был уверен, что Лорд Валентин отлично знает об этом, и это угнетало его до невозможности. Он не смел поднять глаза, убеждая себя, что этот высокий светловолосый человек не Валентин из записи, но понимал, что только обманывает себя. Пусть тот черноволосый и темнокожий Валентин был колдовством перенесен в это тело, но личность его осталась той же самой, и Хиссуне подсматривал именно за ним. Эту правду не скроешь!

Юноша удрученно помолчал.

— Что ж, — произнес Лорд Валентин, — ты всегда был торопыгой. Кстати, Считчик показал тебе то, что ты увидел бы и сам.

— Он показал мне Ни-Мойю, господин, — еле слышно возразил Хиссуне, — Сувраель, города Замковой Горы, джунгли Нарабала…

— Только места, географию. В таких случаях Считчик неоценим. Но географию души ты должен познавать сам. Да посмотри на меня, я не сержусь.

— Нет?

— К Считчику Душ тебя допускали по моему приказу. Правда, не для того, чтобы ты глазел на Ни-Мойю или подсматривал за людьми. Я хотел, чтобы ты мог понять настоящий Маджипур, охватить его, впитать в себя. Это было твое обучение, Хиссуне. Я прав?

— Да, господин, там было так много, что мне хотелось узнать…

— И ты узнал?

— Не все. Ничтожную часть.

— Очень жаль — для тебя. Потому что больше ты к Считчику не попадешь.

— Вы наказываете меня, господин?

Коронал загадочно улыбнулся.

— Наказываю? Как сказать. Ты покидаешь Лабиринт и не вернешься сюда очень долго, даже после того, как я стану Понтифексом, а день этот наступит еще не скоро. Я беру тебя к себе на службу, Хиссуне. Твое обучение закончилось, а у меня есть для тебя дело. Ты уже взрослый. Ты уже взрослый. — Коронал помолчал. — Твоя семья здесь?

— Да, господин, мать и две сестры.

— Нуждаться они не будут. Попрощайся с ними, уложи вещи, мы уезжаем через три дня.

— Через три дня…

— Да, в Алайсор. Предстоит еще одно шествие. Потом отправимся на Остров Сна, а после заглянем на Цимроель. Думаю, поездка продлится месяцев семь-восемь. Ты будешь при мне, в свите двора.

Коронал снова улыбнулся.

— Я пришлю за тобой завтра утром. Нам ведь нужно о многом поговорить.

Хиссуне низко поклонился, а когда снова поднял голову. Лорда Валентина в комнате уже не было.

Так сбылась несбыточная мечта.

Он вновь последовал со своим эскортом по длинным коридорам и ярко освещенным тоннелям к Дому Записей.

Хиссуне стоял, не зная, что делать. Идти сейчас домой он не мог.

Слишком многое произошло за сегодняшний день. И многое нужно было обдумать.

Он повернулся и отправился наверх, к далекому Входу Клинков.

Была ночь. Долгое-долгое время он стоял, не в силах ни думать, ни чувствовать.

Звезды начали меркнуть.

Я буду жить на Замковой Горе, подумал он, буду в свите Коронала, и кто знает, что случится потом?

Больше он думать не мог.

Вспыхнули первые лучи рассвета, а затем могучее сияние озарило небо, предвещая восход, и вся земля наполнилась им.

Хиссуне не двигался. Теплое солнце Маджипура коснулось его лица.

Солнце… солнце… яркое, пылающее солнце. Мать Миров. Он протянул к нему руки, обнял его, рассмеялся и запел.

Затем повернулся и в последний раз вошел в Лабиринт.

Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе.

Эти слова мне кажутся настолько странными, что режут слух. Я читаю их на бумаге — узнаю свой собственный почерк, узкие вертикальные красивые буквы на плохой серой бумаге — и вижу свое собственное имя, ощущая в мозгу эхо рефлексов сознания, порождаемых этими словами. «Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Невероятно!

Это, должно быть, то, что землянин Швейц назвал бы автобиографией.

Это означает отчет кого-то о мыслях и поступках, написанный им самим же.

Такая форма литературы неведома на нашей планете, поэтому я должен изобретать свой собственный метод повествования, поскольку у меня не было предшественников, у которых я мог бы поучиться. Но будь что будет. На моей родной планете я стою особняком, пока. В определенном смысле я придумал новый образ жизни. И, конечно, я могу изобрести и новый литературный жанр.

Мне всегда твердили, что я обладаю даром владения словом.

И вот я в дощатом бараке в Выжженных Низинах, и в ожидании смерти пишу непристойности, и сам себя хвалю за литературный дар.

«Я — Кинналл Дариваль!» Жуть! Какое-то бесстыдство! На одной этой странице я уже использовал местоимение «я» раз двадцать, не меньше, преднамеренно разбрасываясь такими словами, как «мой», «мне», «себе», так часто, что даже не удосуживаюсь их считать. Какой-то поток бесстыдства! Я! Я! Я! Я! Если бы я выставил напоказ свое мужское естество в Каменном Соборе Маннерана в день присвоения имени, то это было бы менее непотребным, чем то, что я сейчас делаю. Мне почти смешно.

Кинналл Дариваль наедине предается пороку! В этом жалком уединенном месте он посылает по ветру свое гнилое естество и возвращает оскорбительные местоимения, надеясь, что порывы горячего ветра изгадят его соплеменников. Он записывает предложение за предложением, обуянный неприкрытым бесстыдством. Он, если б мог, схватив вас за руку, швырял каскады грязи в ваши уши, отказывающиеся слушать. Почему?

Неужели гордый Дариваль на самом деле обезумел? Неужели его стойкий дух всецело сокрушен терзающими мозг змеями? Неужели от него осталась только оболочка, сидящая в этой мрачной хижине, оболочка, одержимая самоподхлестыванием с помощью утратившего всякий стыд языка, бормочущего «я», «мне», «себе» и смутно угрожающего разоблачить самые сокровенные тайники души?

Нет! Это Дариваль в здравом уме, а вот все вы — больны, и хотя я знаю, насколько безумно звучат эти слова, буду стоять на своем. Я — не лунатик, невнятно шепчущий грязные откровения для того, чтобы урвать какое-то болезненное удовольствие из холодной как лед Вселенной. Я прошел через пору перемен, я исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет мою планету, и, изложив на бумаге то, что рвется из меня наружу, надеюсь в той же мере исцелить и вас, хотя знаю, что вы находитесь на пути к Выжженным Низинам, чтобы убить меня за эти мои надежды.

Не вытравленные без остатка обычаи, против которых я восстал, все еще досаждают мне. Возможно, вы уже начинаете постигать, каких усилий мне стоит строить предложения подобным образом, выкручивать падежи и спряжения, чтобы излагать мысли от первого лица. Я пишу уже почти десять минут и весь покрылся потом. Но это не пот, вызванный жгучим воздухом, обволакивающим меня, а влажный, липкий пот душевной борьбы. Я знаю, какой стиль необходим, но мускулы моей правой руки восстают против этого и рвутся излагать мысли по-старому, а именно: «писание длилось почти десять минут, и тело пишущего покрылось потом» или «пройдя пору перемен, он исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет эту планету».

Многое из того, что я сейчас написал, можно было бы легко изложить по-старому. Без всякого ущерба. Но я действительно сражаюсь с неопределенно-личной грамматикой своей родной планеты и, смело готов выйти на бой со своими собственными мускулами, чтобы завоевать право располагать слова в соответствии с моей нынешней философией.