– Времени жалко, – взгрустнул Атран. И отправился в Темноту. Два дня он сердился на себя. Затеять эксперимент ради встречи с Антой – и трусливо прятаться в отдалении, на грани видимости... Где разум, где логика?!

За хвостом остался пунктир последней светящейся дорожки, звуки городка. Темное дно неотличимо от темной среды. Где-то здесь начинается материковый склон, и глубина резко возрастает. Сотни метров среды, сотни метров безмолвия в любую сторону.

Когда Атран услышал песенку без слов, понял, что искал. Рванулся вперед, но, видимо, промахнулся. Развернулся, начал прочесывать участок галсами. Нашел не слухом, но глазами. Слабое-слабое свечение. Рванул на огонек...

– Ой! Кто тут? – огонек ярко вспыхнул.

– А говорила, что никого не боишься.

Анта улыбнулась и развернулась к нему.

– Не боюсь, когда тихо подходят. А ты мимо пронесся как мурена из засады. А я лекции мотаю, – доверчиво добавила она.

– Не попадет?

– Не-а! Девочки не выдадут. Скажут, что Атран вызвал. Опять в Темноте калибровку проводит. А к экзаменам догоню. Свисты натаскают. Ты знаешь, что третьего дня было? – оживилась она. Атран не ответил. Он любовался переливами свечения ее факела. Факел был притушен до минимума, но светоч не может не светить. Легкая волна изменения яркости прокатывалась по нему с каждым ударом сердца.

– Ты меня не слушаешь! – возмутилась девушка.

– Слушаю, и очень внимательно. И любуюсь твоим носиком. По нему можно пульс считать.

– Атран о нас вспомнил, и на целый день с занятий снял. Мальчики тоже с нами увязались, их в деканат за прогул вызвали, но они отбрехались, что нас в Темноте охраняли.

– Поверили?

– Ну, поверили-не поверили, а возразить-то нечего. Мальчики на самом деле Темноту патрулировали. Это даже хорошо, что столько шума получилось. А то все в институте забыли, что мы испытатели. Только лабораторные все равно сдавать надо, а то зачета не будет.

– Насчет Темноты могли бы не опасаться. С вами четыре охотника были. И я неподалеку патрулировал. Мне ваши свисты все уши просвистели.

– Сам сознался! – Анта выпростала рук-ки, прикрыла ладошкой ярко вспыхнувший факел и ткнула Атрана в бок маленьким твердым кулачком. – Не мог подойти, да? Я бы тебя с девочками познакомила. А мне о тебе Фалин сказал. Что, мол, твой охотник поблизости кружит. Слушай, а правда, что за нами сам Атран издали наблюдал?

– Правда. Был он там.

– А почему не подошел?

Атран булькнул и поперхнулся.

– Чтоб не нарушать чистоту эксперимента. Сама знаешь, как присутствие начальства на результатах сказывается.

– И совсем не сказывается, если серьезно к делу относиться! Я в паре с самим Лотвичем была. Мы до пятидесяти метров поднялись. Выше всех остальных.

– А говоришь, не сказывается! Назад-то опускалась, зажав глаза ладошками.

– Но я же его не боялась и не стеснялась. Между прочим, о тебе расспрашивала. Он сначала понять не мог, о ком я говорю, а как я про Балу вспомнила, сразу понял, – Анта захихикала.

Атран пережил какое-то сложное чувство. Смесь злости, разочарования, отчаяния, стеснения.

– Что же он обо мне сказал?

– Сначала долго ругался, – хихикнула Анта. – Потом подтвердил, что был у них такой... из молодых, да ранний. Все вверх дном перевернул, лучшую кулу с кордона увел и в ученые подался. А теперь крупным начальником стал. Ты правда крупный начальник?

– Есть покрупнее, – хмуро буркнул Атран.

– Ну вот, обиделся. А Лотвич сказал, что ты всегда своего добиваешься. А расскажи, как вы в перегоне инструментов участвовали?

– Тоже Лотвич набулькал? Перегон – это у Алима. У нас – перевоз. Первый вспоминать не хочется. Охотники по двое суток от кулов не отлипали. Шалоту инструмент всю спину сжег. Бедняга месяц лечился. Потом, правда, освоились. Начиная с третьего – не работа, а чистый отдых.

– Атран там был? Ты его видел?

– Атран вел все перевозы. От этих перевозов зависела судьба всего проекта.

– А Лотвич тоже там был?

– Во всех, кроме одного.

– А ты?

– Во всех.

– А что ты там делал?

– Половину первого перегона висел на нижней губе шалота и совал ему в рот подкормку горстями. Теперь смотреть на нее не могу. Но шалот остался доволен.

Атран увлекся, рассказывал с подробностями и приключениями. В ключевых местах раздавалось восхищенное: «Ах!», факел на носу девушки вспыхивал и он видел собственное отражение в ее огромных печальных глазах.

– Вот мы и дома, – сказала она, когда история закончилась. – Мне пора, а то девочки волноваться будут. Ты приходи еще, я тебя ждать буду.

Они и на самом деле зависли над городком. Атран проводил взглядом удаляющийся огонек, сориентировался в пересечении разноцветных цепочек светочей и, мурлыкая под нос легкомысленную мелодию, направился к своему хому.

На следующее утро явился в деканат и предупредил, что периодически будет снимать с занятий кого-то из испытателей. Все возражения отмел с ходу. Намекнул, что все вокруг построено не для красоты, а из-за испытателей и ради испытателей. Декану возразить было нечего, на чем разговор и закончился.

Двигаясь к своей лаборатории, Атран сердился на себя и пытался разобраться в мотивах своего поступка. Зачем понадобилось выгораживать студентку-прогульщицу?

А вечером опять рыскал галсами в Темноте. Никого не нашел, заблудился, лишь поздней ночью сориентировался по свистку последнего рейсового шалота и ответному – с вокзала.

На следующий вечер попросил у Лотвича кула. Лотвич не дал, припомнил Балу, долго ворчал, но согласился подвезти. Атран сидел на верхнем пятне, наслаждался скоростью и вспоминал молодость. Лотвич сначала сердился, потом сам начал подпевать легкомысленные студенческие песенки. Развеселился и кул. Поняв, что это не патрулирование, принялся взбрыкивать, гоняясь за мелкой рыбешкой. Его бранили, но не всерьез. И даже хвалили, если рыбка попадала на зуб. Ведь поймать рыбку в Темноте совсем не просто.

Когда впереди забрезжил слабый огонек, заметный только зорким глазам кула, сердце екнуло и сбилось с ритма. Кул сбавил ход, насторожился.

– Лотвич, если это девушка из моих испытателей, не говори ей, кто я, – попросил Атран. – Я для нее просто Охотник.