12

На партийном собрании выступал представитель политического отдела полковник Коротков. Астахову приходилось слушать его выступления и раньше.

Ему нравились точные, продуманные и подчас вдохновенно звучащие речи полковника, но чаще он думал при этом: слишком многословно и грубовато. Пожилой, но подвижный, маленького роста, с круглым лицом и гневными глазами, взгляд которых почему-то всегда скользил мимо людей. Говорил он, не торопясь, отчеканивая каждое слово.

— Безаварийная летная работа — дело государственной важности, и если бы все поняли и глубоко прочувствовали это, были бы исключены не только подобные происшествия, но и всякие предпосылки к ним. Есть необходимость разобраться в последнем случае с Ягодниковым. Коммунист, летчик, заметьте, старый летчик, руководитель и вдруг оказался на много ступеней ниже самого отсталого рядового летчика. Думал ли он, когда шел на полеты, сколько сил и средств ушло на создание самолета, как дорог нам аппарат, созданный руками рабочего человека! До какой степени нужно докатиться в своей недисциплинированности, и мы не видели, не хотели видеть этого превращения. Это халатность, граничащая с преступлением, товарищи коммунисты! Иначе мы не можем расценивать подобные действия.

Астахов внимательно слушал, испытывая досаду: О том, что Ягодников мог погибнуть, об этом не было в речи полковника ни слова. Почему преступление? И откуда эта холодная категоричность оценок? Нужно знать не только обстоятельства, но и человека, прежде всего человека. Ягодников после происшествия рассказал все, ничего не утаивая от летчиков, ничего не скрывая: вся жизнь в авиации, прекрасные аттестации, после войны добровольно уехал на Крайний Север с постоянным желанием летать. Около трех тысяч часов на истребителях… Вылетался, заболел, но понять этого вовремя не хотел, не мог. Он ругал себя, но это было не самобичевание. Он рассказывал людям, которым предстоит летать еще много лет, рассказывал правду о себе, не скрывая, что говорить ему об этом страшно тяжело, — это было заметно по его лицу. Астахов пытался согласиться с Коротковым: то, что случилось с Ягодниковым, оправдывать нельзя. Не уверен в полете — не садись в кабину, научись бороться прежде всего с собой, подчини все разуму… И все же, думал Николай, человек с его сложной психологией остается человеком. Авиация для Ягодникова дело всей его жизни, и мог ли он просто, закономерно, как говорит Коротков, бросить то, что стало для него необходимостью? Можно согласиться, что да, может и должен, но не так это просто. Астахов сочувствовал Степану и в то же время не оправдывал его действий.

— Нет, товарищи, мы не можем проходить мимо таких безобразий, — бросал в зал последние слова полковник Коротков. — Поймите это! — Коротков сел, внимательно вглядываясь в лица сидящих в зале.

В зале тишина, но чувствовалось, что она продлится недолго. К трибуне, не торопясь, вышел Ботов и стал рядом с ней, весь на виду. Прежде чем говорить, он немного помедлил, как бы раздумывая.

— Конечно, проходить мимо безобразий нельзя. Мы и не проходим мимо, товарищ полковник, — он не оборачивался в сторону сидящего в президиуме полковника, обращаясь прямо в зал. — Партийное собрание проводится по нашей инициативе, хотя сначала было предложено разобрать этот вопрос на заседании партбюро. Мы подумали: лучше уж сразу на собрании. Как-то полнее, знаете… И не о наказании нужно говорить прежде всего, тем более, на мой взгляд, сейчас наказывать некого. Это предупредительное собрание, так сказать с целью профилактики. У нас почти все летчики коммунисты, вот мы и будем говорить откровенно обо всех наших делах и о Ягодникове, разумеется… Не только аварии, но и всякая мысль о них должны исчезнуть из нашего быта, из нашей жизни. Надо найти способы решить эту задачу. — Ботов говорил, все более воодушевляясь. Он не волновался, не повышал тона, и слова его были ближе, понятней. — Кто действительно достоин наказания, так это летчик Орлов. В дисциплинарном порядке он наказан, и это послужит уроком и для него и для других. Сейчас в центре внимания Ягодников, наш старый боевой товарищ. Позволю себе напомнить вам: одни ломают самолеты по недисциплинированности, как Орлов, другие по недоученности или от излишней самоуверенности, без оценки обстановки; еще бывают несчастья от резких изменений погоды, отказа техники, приборов… К какой категории отнести случай с Ягодниковым? Полковник Коротков говорит — недисциплинированность. Позвольте вам возразить. Ягодников за двадцать лет в авиации не имеет взысканий, он кавалер четырех орденов. Обвинять его в недисциплинированности мы не можем. Сказать, что Ягодников недоучка в авиации, что он не владеет техникой пилотирования в облаках тоже нельзя. Он превосходно обучил около сотни летчиков. Причина случившегося с Ягодниковым в другом, и вопрос о нем пусть решают врачи. Но я обвиняю Ягодникова в пренебрежении к священной для каждого летчика заповеди: не лети, если не уверен в себе. Он не хотел верить в то, что летать ему больше нельзя. Я обвиняю его не в том, что он мог разбить самолет, а в том, что мог погибнуть сам, и это была бы неоправданная жертва. Мы, не зная его состояния в полете, копались бы в обломках истребителя в поисках причин аварии, может быть, обвинили бы наших техников в плохой подготовке к полетам. Он виноват в том, что не проявил достаточной воли и здравого смысла в тот день. — Ботов на минуту умолк, пригладил седеющие волосы и продолжал:

— Существует ли наука, сложнее науки познания людей? По-моему, нет, не существует. И вот этой наукой нам надо овладевать. Мы слишком много говорим о технике, и наши выводы сплошь забиты техническими терминами. Мы хорошо разбираемся в приборах, в автоматике, изучаем метеорологию, быстро определяем, что и как сломано в результате происшествия; до сантиметра вымеряем место аварии и составляем объемистый акт с десятком подписей и в то же время от человека, допустившего аварию, находимся на расстоянии километров и не хотим приблизиться — вот что страшно! Если бы мы в людях разбирались так, как в технике! Но оказывается, на это не всегда нас хватает.

В зале одобрительный шум. Астахов не узнавал Ботова и смотрел на этого грузного человека с восхищением.

Не торопясь, Ботов пошел к своему месту и сел. Полковник Коротков неожиданно миролюбиво улыбнулся.

— Не хотел бы я, товарищи коммунисты, чтобы наше партийное собрание шло однобоко. Высказывайте свое мнение! Мы не противники критики, и вы это знаете. Но должен напомнить о необходимости критиковать не только других, но и себя тоже.

Поднял руку Ягодников. Председатель собрания кивнул головой. Степан казался спокойным, и начал он тихо, задумчиво:

— Помню, в детстве я спал на сеновале. Однажды услышал рокот над головой. Перепуганный, я выскочил из сарая. Солнце только что взошло. Низко летел самолет. Он сделал круг, всколыхнул травы, закачал кусты деревьев, стряхнул с крыши сарая пук соломы и скрылся за лесом. Видел я его впервые, но так видел, что жить уже спокойно не мог. Позже, в аэроклубе, я часто спал в кабине учебного самолета, с удовольствием вдыхая запах бензина, трогая приборы, ручку управления, как что-то священное для меня и очень дорогое. Потом летчик… много лет. Падал на фронте подбитый. Тогда врачи говорили: долго не пролетает. Я не верил до последнего года. И вот все… больше не могу… — Степан еще хотел что-то добавить, но махнул безнадежно рукой и пошел к своему месту.

Астахов попросил слова и направился к трибуне, еще не зная, что скажет. Еще на первом партийном собрании, когда он только прибыл в эту часть, он подметил, что здесь на партийном собрании люди привыкли держать себя как-то особенно непринужденно, откровенно. Каждый говорил о том, что его волнует, беспокоит, не боясь ошибочных толкований: поправят, если неправ, одобрят, если дело говоришь.

— Я тоже вырос на аэродроме, — начал Астахов, — и не могу представить, что буду делать, когда врачи скажут и мне свое «нет». Я — это отдельный человек, товарищ Ягодников, но здесь «мы», а не «я», и за нами Родина, интересы которой мы защищаем в этом суровом краю. Обращаясь к Ягодникову как к коммунисту, я спрашиваю его: имел ли он право так замкнуться в себе, уйти от товарищей, от коллектива и самому бороться с собой! Такая борьба в одиночку ни к чему не приведет. Хорошо, что хорошо кончается, а в авиации «чуть-чуть» не считается. По этой формуле нам жить нельзя. Я присоединяюсь к мнению коммуниста Ботова: Ягодников не думал о нас, о коллективе, когда ехал на аэродром, да не думал и о том, что его жизнь должна в любых обстоятельствах быть полноценной и содержательной. Для этого не обязательно летать, раз уж нельзя летать. Я против того, чтобы наказывать коммуниста Ягодникова, он уже сам себя наказал. Но я за то, чтобы по-настоящему знать людей, изучать их не только в воздухе, а прежде всего на земле. Воспитывать в них чувство ответственности за судьбу всех. Надо знать Орловых… — Астахов вдруг вспомнил свой лихаческий полет над морем. — Есть Орловы в разных званиях (в зале кто-то хихикнул). Предлагаю ограничиться разговором с Ягодниковым.

Выступало еще несколько человек, в том числе и Орлов, ругавший себя за плохую подготовку к полетам (это понравилось коммунистам: раньше Орлов избегал говорить о своих слабостях).

Решение было единогласным. Полковник Коротков снисходительно улыбался.

Когда выходили, на улице начиналась пурга, по поселку метался дикий, стонущий ветер. Пригибаясь чуть не до земли, закрыв воротниками лица, двигались ощупью, на огни. До гостиницы добрались с трудом. Половинкин быстро уснул. Летчики не спали. Страшный порыв ветра ударил в прикрытые снегом стены домика, и от этого удара качнулись лампочки. Сидели долго, вспоминая прошлое, и в этот вечер впервые Астахов задал себе вопрос: жизнь перешагнула на вторую половину, а где же был кульминационный момент ее? На фронте? Здесь? Или он ошибается, и та вершина, с которой начинается спуск, еще только будет для него.