13

Двое суток бушевал ветер. Из квартир не выходили. Питались консервами, колбасой, рыбой. Рассказывали, будто кто-то, не выдержав одиночества, пытался дойти до соседнего домика. Спасательная аварийная команда, связанная цепочкой, обнаружила его, полузасыпанного снегом, в нескольких метрах от собственной квартиры. Блуждал около часа. Могли бы и не найти, тогда гибель в снегу. На третий день пурга оборвалась. Небо заискрилось звездами и заполыхало сиянием: гигантские переливающиеся яркими красками ленты плясали в небе, ежесекундно меняя цвет и место; то они низко над горизонтом пошевеливают оранжевыми краями, то стремительно срываются и в центре, над головой, образуют ядро, воронку и тут же вновь рассыпаются голубыми, зелеными, красными полосами, причудливой бахромой и вдруг гаснут… Минута темноты, и снова небо в ярком огне, опять смена красок, как в калейдоскопе. Морозно. Плотно сжатый снег, твердый и скользкий, неподвижен. Дорог нет. Шумят моторами вездеходы. Около двух часов грохотали машины, стаскивая с посадочной полосы снег. Техники осматривали кабины, проверяли керосин в баках. Мощная струя сжатого воздуха вырывалась из баллона через резиновый шланг и выметала снег из расщелин лючков, стоек шасси, рулей. В середине дня, перед началом полетов, Астахов с Крутовым на двухместном самолете вылетели на разведку погоды. В кабине самолета тепло, уютно. Стрелки приборов горят голубоватым огоньком. На небе ни облачка. Воздух чист и прозрачен. Земля белая, притихшая. Через несколько минут полета — море, обсыпанное отраженными звездами. Хочется лететь выше, дальше от прибрежных льдов, торосов. Ни одного огонька, кроме звезд. Астахов передавал по радио на землю: погода отличная!

Но остальным в этот день летать не пришлось: в керосине обнаружили воду и в трубопроводах лед.

Ботов принял решение осмотреть все самолеты и баки с горючим, снять анализ. Спешно заменяли горючее на самолетах. Истребители должны быть готовыми взлететь в любых условиях, при любой погоде…

Когда летчики настроены на полеты, но их отставляют, нет желания уходить с аэродрома, тем более в хорошую погоду. Собрались в дежурном домике. Капитан Семенов, чуть лысоватый, со смеющимися глазами и вечно блуждающей на губах улыбкой — «душа парень», что-то рассказывал. Ботов и Пакевин снисходительно прислушивались, играя в шахматы.

— …Обычно мы делим гольцов по квартирам, если улов приличный, а вот доктор (Семенов кивнул в сторону сидевшего тут же врача) феодал, нежно выражаясь, десятка два отправил домой и хоть бы единую рыбину товарищам. Последний раз он засолил несколько штук и повесил вялить в котельную. Кто-то ночью снял гольцов, а отрезанные хвосты разложил на плите. Запах был страшнейший на весь дом. Так был наказан за жадность «феодал» в назидание потомкам.

Врач сидел, меняясь в лице. Семенов лукаво взглянул на Ботова:

— Как раз это случилось накануне того дня, когда вы, товарищ полковник, получили в подарок свежепросоленного гольца.

— Уж не из этой ли партии вы подарили мне гольцов, чертовы рыболовы? — удивленно спросил Ботов.

Семенов развел руками:

— Чего не знаю — не знаю, товарищ полковник.

Врач гневно встал:

— Я знаю, чья это работа. Следующий раз эти хвосты по твоей физиономии пройдутся. Это уж слишком! Рыбу уничтожили, перед отъездом в отпуск кирпичи кладут в чемоданы, не себе, конечно, другим. А еще армейская интеллигенция!

Семенов украдкой поглядывал на Ботова, и, когда увидел, что командир засмеялся громко, с присвистом, у него отлегло от сердца.

— С вами хватишь горя, — сквозь смех сказал Ботов к всеобщему удовольствию. Он дружески кивнул доктору и решительно добавил: — Хватит! Всему свое время. Прошу в классы!

Пока бушевала пурга, непосредственная связь с внешним миром была только по радио. Сегодня приземлился транспортный самолет. Тысяча килограммов почты! Ее ждали, о ней думали. После занятий ринулись к алфавитному почтовому ящику, разбирали письма, тут же вскрывала конверты и жадно читали. Лирический час. Тишина. Потом взволнованные разговоры о детях, о женах, о новостях. В грубоватых словах любовь, нежность, тоска. Никто не говорил «моя любимая! Как люблю тебя и скучаю!» Не говорили, но думали и долго будут думать в ночной час.

— Мой разбойник получил «двойку» по алгебре. Мать не знает, что с ним делать. Он не боится ее. Пишет, что все в порядке, но я-то знаю! Жена умеет так отругать меня, что не находишь слов ответить. Попробуй прийти с работы поздно или под «газочком», а вот сын ее в руки забрал. Хитрый парень!

— Мы прожили с ней десять лет. Красивая! Когда-то я здорово ревновал. Вокруг нее хлопцы вились, как петухи.

— А теперь нет, не вьются?

— Пишет, что нет. Когда уезжал — меточку оставил… Узнаю.

— Как не говорите, а женщина умнее нас, грешных, выдержаннее. Я знал ее год. Перед отъездом на этот «курорт» хотел жениться, но она уговорила подождать. И знаете, чем мотивировала свой отказ? Тебе, говорит, спокойней будет на севере. Буду ждать. Найдешь меня такой, какой оставил. Я уехал надутый, но теперь вижу, что она была права. Какие письма пишет!

— Приеду в отпуск, прежде всего схожу в баню с сыном. Я люблю с ним ходить в баню. Потом пивка кружку. Дома ужин, телевизор…

— Что ты сделаешь, когда приедешь, мы знаем. Не болтай!

За нарочитой грубостью не спрячешь истинных чувств. Они в голосе, в глазах, в бессонных ночах. Астахов получил письмо от Федора Михеева. Еще не разорвав конверта, он обратил внимание на штамп и удивился: письмо не оттуда, где работает Федор, а из города, где Фомин и Таня, где они когда-то все вместе учились, росли. Что он там делает? Вскрывая конверт, он чувствовал приближение чего-то нового, необычного. Николай читал, уйдя в себя, уже не слыша ни голосов товарищей, ни их смеха…

«…Он умер не потому, что устал бороться. Смерть оказалась сильнее. Коронаросклероз. Я не очень разбираюсь в этой науке. Что такое смерть в бою, мы знаем. Порой и сейчас хороним. Новое все еще требует жертв. Но, когда убивает человека болезнь, я готов кричать, возмущаться тем, что мы, люди, покоряющие космос, проникающие в тайны материи, оказываемся еще не способными сохранять дорогую жизнь человека, к которому смерть пришла не вовремя.

Я не удивляюсь силе чувств Тани к Фомину. Такого человека не любить нельзя. Я боялся за Таню. Неделю она молчала. Отчаяние сменилось тоской, потом безразличием. Это хуже, чем смерть. Я напустил на нее моих пацанов. Они напомнили ей, что жизнь продолжается, что рядом люди, труд, счастье и память о друзьях. Не слезы, а память. Не знаю, поймешь ли ты меня. Вспоминая прошлую жизнь, нашу дружбу, думаю, что поймешь. Я, кажется, люблю. Может быть, ты улыбнешься: Федька, и вдруг заговорил о любви! Я никогда не любил по-настоящему и не верил в ту любовь, о которой пишут в книгах. Даже не представляю, как можно описать любовь. Для этого нужно показать свое сердце, душу надо вывернуть наизнанку, а рассказать невозможно. Если бы меня полюбила такая женщина, как Татьяна, я был бы счастлив. Тебе знакомо это чувство, и ты не имеешь права осудить меня… Весь отпуск я здесь, с моими ребятишками, с Таней. Ребят и ее вижу мало. Ежедневно Татьяна забирает детей и уходит. Возвращаются усталые, но довольные. Где они бродят, мне не всегда удается узнать, да это и не важно, в конце концов. Важно, что все приходит в норму. Меня с собой не берут, и я не настаиваю, только думаю, что дружба этих трех «человеков» перестает быть просто дружбой. Скоро она снова на самолет! Правильно! Жизнь для живых. Как бы ни велико было несчастье, горе, но человек находит в себе силы оставаться живым, радоваться и бороться за свое счастье.

Ты много писал мне о севере и очень мало о себе. Может быть, ты нашел свое счастье? Тогда будь со мною откровенным, как раньше. На днях я уезжаю. Верю в нашу с тобой дружбу. Хочу тебя видеть. Что-то неспокойно у меня на сердце, и ты догадываешься почему… Но об этом потом. Будь здоров! Обнимаю и жму лапу…»

Вот и все! Федя прост и краток, как всегда. Фомин… Командир, наставник, друг. Первая мысль, мелькнувшая в сознании: поехать туда, к ним. Трудно было представить, что Фомина нет, что смерть все же настигла его. Он ничего не знал о жизни Фомина после войны, и от этого было тяжело на сердце. Почему не знал? Не потому ли, что слишком много думал прежде о себе, о своем личном, и ни разу не нашел времени, чтобы повидать того, кого чтил всю жизнь… Да, ехать туда поздно и уже незачем. Поздно… Ушла юность, заметно уходит молодость. Вот она, граница, рубеж. Раньше, чтобы ты ни делал — знал, все можно изменить, все. Можно сделать ошибку и исправить ее. На это хватит сил и лет. Даже если ошибку делает сердце, разум еще способен ее исправить. Может быть, поэтому так легко ошибаются в молодости. Сейчас нет. Граница позади. Житейская мудрость заставляет все взвешивать, думать, не торопиться. И все же прошлое рядом, и молодость тоже, и сейчас она в тебе еще.

И Таня. Она тоже его юность. Но прочность ее большого чувства к Фомину не вызывает обиды. Это жизнь. Молодость немыслима без любви. Милая, далекая Таня! Если мы никогда не были вместе, то в этом виновата жизнь, наша нелегкая жизнь! Ты была женой Фомина, потому что любила его и потому что он имел право на счастье в тысячу раз больше, чем я… К юности возврата нет! Нашел ли он, Астахов, свое счастье? Он любит Полину, но какая разница между ней и Таней! Иногда он счастлив, но бывают часы, дни, когда он остро чувствует, как что-то неотвратимо отделяет их друг от друга, и тогда счастье кажется вымученным, выстраданным… В сердце пробудилась острая жалость к Тане. Одна! Зачем умер Фомин? Все было естественно, вполне закономерно, все было на своих местах. Теперь его нет и трудно представить, как сложится жизнь Тани в будущем, когда она сможет обрести покой, которого у нее, по существу, не было никогда. На что намекает Федор? Он любит Таню? Ему, Астахову, он мог бы сказать об этом прямо, без намеков. Но разве сам Федор когда-нибудь скажет Тане о своей любви? Трудно, все очень трудно…