— Давай, я от тебя рожу! — напирала и наступала я ему на глотку.

— У меня же съемки! — трусливо заорал Бакошко и побежал снимать храбрых, доблестных и отважных рыцарей в кино.

— Ты трусливее всех мышей на свете, взятых вместе! — крикнула я ему вдогонку.

Но хитроумный режиссер помахал мне рукою и на бегу послал воздушный поцелуй. В прах разбилась еще одна надежда на счастье, и от воздушного поцелуя я никого не родила. Бако же поставил фильм и получил премию на Всесоюзном кинофестивале. Прочитав этот рассказ, он ловко отшутился:

— О! Если бы я знал, что она увековечит мой воздушный поцелуй, то я украсил бы его нимбом!

* * *

Один Мифотворец — высшая в мире широкая русская натура — рассказал мне легенду об обитаемости Солнца: горение именно разумной материи дает нам свет и жизнь.

— Понимаешь, горят там живьем! — торжественной сладко произносил он октаву брани, как молитву и стихи. У него была боксерская привычка говорить, мотая бодливою лысою головою, словно отбиваясь от назойливых мух. Я не могла представить горящих на Солнце живых существ и представляла горящими на Солнце Джордано Бруно, Жанну д’Арк, Яна Гуса и Сергея Лазо. Вспомнила, как я девочкою плакала от фильма «Костер бессмертия», проплакала всю дорогу в темноте от сельского клуба до дома и пришла домой опухшая от слез и дома за чаем продолжала потихоньку всхлипывать.

— Какого дяденьку, ты говоришь, сожгли-то? — спрашивали родители.

— Он наш, советский дяденька! Сожгли его немцы на костре! Сначала его заточили в тюрьму, потом ему заткнули рот грязною тряпкою, чтобы он не спорил, и сожгли на костре! — И я расплакалась еще пуще прежнего.

Испуганная бабушка помолилась богу за душу нашего советского человека, потом она прослезилась, вспоминая о своем без вести пропавшем в войну единственном сыне, о моем родном дяде Юндуне, умном, добром, талантливом юноше, нарисовавшем удивительные копии картин Васнецова. Копия трех богатырей Васнецова висела у нас на стене в большой узорной раме под стеклом.

— Наш Юндун писал в последнем письме, что лежит в госпитале раненный… Может быть, немцы сожгли этот госпиталь с ранеными? — и бабушка тоже стала плакать. Дедушка взволнованно закряхтел, прочищая горло, но ничего не сказал. Мама сморкалась в выгоревшую дотла косынку.

Потрясенная кинофильмом «Костер бессмертия», я верила, что моего дядю Юндуна Гырылова, самого замечательного для меня человека на свете, которого я никогда в жизни не видела, немцы сожгли живьем в госпитале. Я и поныне не могу отделаться от этого чув-

ства, кажется, что госпиталь был пленен, легкораненые угнаны в Германию, а потом, изнурив непосильным трудом, цивилизованные людоеды сожгли их в своих чудовищных печах!

Тогда я училась в начальной школе в далеком бурятском селе Гэдэн, я не знала о существовании на свете философов и астрономов, я еще не встречала таких слов в тех простых учебниках, хотя имена молодогвардейцев знала наизусть, но, просмотрев фильм, не смогла запомнить сложного имени Джордано Бруно, я не смогла даже перевести на родной язык названия фильма — не понимала смысла русского слова «бессмертие».

Я несколько раз пересказала содержание фильма, как смогла, все подробности сожжения человека живьем на костре и муки героя потрясли моих родителей. Бабушка разогрела на плите застывшее топленое масло в бутылке-четвертинке, налила драгоценное масло в большую серебряную чашку с ножкою, зажгла свечу и поставила перед бурханами за сожженного человека.

— Жаль, что ты не запомнила имени героя. Сейчас поздно, завтра я узнаю у киномеханика, — сказала мама.

— Может, вспомнишь, Гэрэлма, ведь голова у тебя свежая, не то что у стариков в тумане, — и дедушка привычно понюхал мою почетную косичку на макушке.

Свеча уже горела. Стыдно было не вспомнить имени мученика. Грех. Этим я могла подвести бабушкину свечу перед бурханами. Может быть, многих других людей сжигают сейчас живьем на кострах, и боги могут перепутать. И, чтобы именно его душа попала в рай, бабушка должна в своих молитвах назвать имя великомученика.

— Мунхэ Гал! — назвала я бурятское имя, мучительно сравнивая огромный гудящий костер с черным дымом, от которого мог загореться небесный свод с раем, с маленькою и чистою свечою перед богами. Бурятское имя МУНХЭ ГАЛ означает ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ.

Если мне, имеющей представление о философии Джордано Бруно, сейчас суждено было перевести его имя другим мирам, то я послала бы код ВЕЧНОГО ОГНЯ. Тот, кто в жестокий век инквизиции считал само Солнце ничтожною пылинкою в бушующей бездне Вселенной и предпочел сгореть живьем за свою страшную истину, увенчав духовный небосвод человечества еще одною звездою своей великой жизни, достоин именоваться ВЕЧНЫМ ОГНЕМ.

Изверги Рима сожгли тебя, Джордано, на Плошади Цветов!..

Века ль, года, недели, дни, часы ли

(Твое оружье время), — их потока

Ни сталь и ни алмаз не сдержат, но жестокой

Отныне их я неподвластен силе.

Отсюда ввысь стремлюсь я, полон веры,

Кристалл небес мне не преграда боле,

Разрушивши его, подъемлюсь в бесконечность.

И между тем как в новые все сферы

Я проникаю сквозь эфира поле,

Внизу — другим — я оставляю Млечность.

Джордано Бруно

Немало простых и смертных людей на Земле всходили на костер и горели живьем. Может быть, и на солнце горят разумные живые существа, давая свет и жизнь нашей Галактике?

Так я полюбила мифического мужчину за обитаемость нашего светила-кормильца.

— Да он же хитрый Мифотворец! — возмутился и сердился мой Стрекозел. — О господи! Кому нужна жена, которая бросает вызов всему человечеству? Не жарит кабачки, баклажаны, не стирает носки, не шьет, не вяжет, а требует от мужа первобытной, дикой свободы во всем! Иисус Христос только жил бы с тобою! Да и то его распяли! — раскричался Кузьма Кузнечишко и неожиданно вдруг заплакал…

— Вот идея! Вдова Будды… — прошептала я ему вслед.

* * *

Живем мы сверхскромно. У нас нет даже телевизора. Да ни к чему он нам, сердечный. Тем более — цветной. Я не курю, не пью даже кофе. Тем более — натуральный. За эти деньги купишь столько капусты, что ею один раз досыта можно накормить слона! Если бы мой муж-бог предоставил выбор: или ежедневно напиваться до одури кофе, или же вечно пить пастеризованное молоко из порошка, но иметь своего слона, то я поклялась бы не брать в рот ни кофе, ни пива. Но каково мне будет, дочери колхозных чабанов, выросшей на молозиве овец, вскормленных солонцами Боргойской степи, глотать до гробовой доски столичное порошковое молоко?!

Этого никто не поймет кроме милых и резвых чертей-ягнят.

На земном шаре я больше всех обожаю слонов! Слонов я уважаю больше, чем министров. По примеру римского императора Калигулы, назначившего своего коня сенатором (правда, мужик был самодуристый), будь моя власть, я бы ввела слона в какое-нибудь свое министерство, чтобы министры, постоянно видя могучее животное перед собою, проникались величавою гармонией слоновьей поступи и устойчивости. Слоны способны украсить всю философию мирозданья. Слон умирает стоя в окружении своих братьев-богатырей, вставших со всех сторон исполинскими опорами. Наверное, потому мне так хочется иметь друга великана. Эх, если бы слон не стоил пятьдесят тысяч рублей!!!

Неслучайно в Карагандинском зоопарке слон Батыр заговорил человеческим голосом. Первым заговорил слон, чтобы выжить среди рода человеческого на земле.

Жить на такой планете, где мужики только жрут наркотики и смотрят по телевизору хоккей, — зря время терять! Ни один мужчина на Земле не измучил меня любовью и страстями, и потому я часто вижу мужчин в облике скелетов в шлепанцах…

Я люблю кулачками раскалывать крепкие грецкие орехи. Но так как нет денег питаться дорогими грецкими орехами, мы на черный день растим подсолнухи. Подсолнухи тяжелыми головами грустят со мною вместе. Только они на свете знают, что мой Мифотворец носит самые дешевые свитеры на свете, что он курит дешевые папиросы и пьет гадкую водку, которая жутко-мудро подорожала.

Однажды ранним утром в окно постучался самый мудрый и крепкий подсолнух и шепнул мне на ухо:

— Жене Мифотворца необходимо заниматься критическим реализмом.

Тогда я впервые проявила жестокую практичность: отрезала подсолнухам головы, намолотила семечки, продала их на рынке и купила Мифотворцу сигареты с фильтром.

До тех пор я растила мудрые подсолнухи и покупала Мифотворцу сигареты с фильтром, чтобы не с такою горькою горечью отдавали его слюни при поцелуях — пока элементы чудес не затокали с яростным ожесточением, как взбунтовавшийся узник колотит тюремные стены. Я потеряла сон и аппетит, вдребезги разлюбила никотинового Мифотворца с невинными синими глазами и ушла из дома. Разошлась с мужиком из-за рвотной горечи табачных слюней.

Я — не христианка… Вольные дыры моих мочек не выносят насилия — никаких сережек не ношу, даже материнские серьги.

О, за что господь бог наказал наш женский род этой колокольною бездною мудозвонства?!

— Чудо-юдо — рыба кит! — такова была людская молва обо мне.

Без семьи, без детей, без смертельных изумрудных драгоценностей, без сердечного синего телевизора и высокой конечной цели вечным изгоем я бродила по миру, словно странный Пришелец ниоткуда среди шустрых, алчных и ненасытных кровопийц землян. Так как аппетиты людей на мясо растут вместе с населением земного шара в геометрической прогрессии, то необходимо интенсивно разводить несчастных животных на плавучих городах Мирового океана, в подземных царствах, на околоземных космических станциях, затем на обратной стороне Луны и на Венере.

После моей смерти родные в кармане моего ветхого серого пальто нашли кусочек киновари. Еще в молодости на одесском пятачке свою кашемировую шаль с кистями я обменяла у глупого цыгана на киноварь, отчего лихоимец радостно приплясывал с пестрою шалью.