Мой гончий сосед Рамиз Манафов дал мне книжечку «Виктимологические аспекты профилактики преступлений» Вениамина Полубинского. Виктимология — это наука о жертвах, об Алисе Васильчук… А прощальные стихи поэтов памяти Владимира Высоцкого унес Рамиз, после отпуска вышлю тебе книжною бандеролью.

От твоей матери получила телеграфом сто рублей на дорогу, также телеграмму: «Очень ждем Алтан Гэрэл. Я всегда дома».

Как я завидую всем, у кого есть родная мать — святыня всех святынь! Я бы носила на руках свою маму, купила бы ей оренбургский пуховый платок и сдувала бы с матери каждую пылинку…

Теперь пиши мне домой…

20 сентября 1980 года. До свиданья!

Алтан Гэрэл

Письмо 41

Здравствуй, северное сияние!

Ох, и тяжело было добираться мне до Архангельской Слободы, дважды пришлось ночевать на скамейках: сперва самолет проклятый задержался во Внуково на двенадцать часов! Погода прекрасная, а он не летит в Херсон, пассажиры гадают о причинах застревания, говорили, что нет горючего, может, кто бензин весь пропил? Ночевала в аэропорту из-за полной неизвестности вылета, затем опять на скамейке автостанции в Старой Каховке и только утренним автобусом добралась до вас, автобус подвез меня измученную к улице Урицкого, показали ваш дом — тащусь с огромным чемоданом на немыслимо высоких каблуках, купила самые шикарные югославские туфли, коричневые, за 55 рублей, к этому отпуску, они ноги жмут, а тут ваша Боська бросилась на меня с цепи, залилась диким лаем, я испугалась, но никто не выходит из дома, а она бегает от конуры до самой двери хаты, так засадили кандалы, чтобы скользили по проволоке. Я и не знала, как ее зовут-то, села на чемодан, разглядываю — белая собачка с черными ушами, такая симпатичная, может, и не кусается, просто лает, пугает воров?

— Белая собачка с черными ушами, какая славная ты, только не кусни меня по ошибке, я к вам в гости приехала из самой Москвы, две ночи на скамейках ночевала, видишь, как устала, и туфли новые жмут, стоять не могу, так что будь доброю собачкою, пойми, — говорю, а она подняла хвост, распахнула черные уши и слушает, а я тем временем потихоньку прошла к двери и вошла, оставив чемодан в сенях. Думала, в доме никого нет, затем увидела, что Неллечка беленькая так сладко спит, щечки порозовели, волосики светлые выгорели добела, крошечные молочные зубки пожелтели, и, отгоняя мух, я созерцала спящую твою дочурку, пока твоя мать не вернулась с фермы около десяти часов утра, бросилась обнимать и поцеловала меня в щеку, словом, встретила так сердечно, радостно, что у меня вся усталость улетучилась, мать твоя начала оладьи печь, я побежала умываться на улицу из-под крана, а Бося вышла из конуры и словно любовалась моим приятным умыванием ног поочередно на весу и мы с Босею подружились сразу, я погладила ее бархатные черные уши мокрыми руками, затем выбежала проснувшаяся от кухонного чада Неллечка, протирая сонные глазки:

— Здравствуй, тетя Алтан, здравствуй, тетя Гэрэл! Так, что ли, надо тебя звать? А мы тебя давно ждем с бабушкою, а что ты привезла из Москвы? Ну-ка, поговори на своем языке — интересно! — и пыталась поднять мой тяжелый большой чемодан, сцепив зубы, тряслась, красная. Мелентий, дочурка твоя — сущий Гаврош растет, она оседлала чемодан и поскакала лягушкою на нем.

Затем мы сели завтракать и обедать, Босю угостила кусочком московской колбаски. Это было 23 сентября до обеда, а после обеда я в тапочках вышла с Неллею на улицу погулять и посидеть на лавочке — и гля! Идет такая бабенция — Тарас Бульба в юбке, видна за двадцать пять километров кругом, улица имени Урицкого под нею подгибается, слегка пылится, волосы красные дыбом, как кустарник, да еще потряхивает красною шевелюрою страстно, телесная мощь и ходьба так и распирают всю одежду на металлических блестящих пуговицах, и зачем-то эта грация трижды прошлась мимо меня, и Неллечка все мне рассказала:

— Это тетя Лилия Ковальчук, у нее муж утонул давно в канале. И она хотела выйти замуж за моего папу Мелентия. Она была моей мамой, целовалась с моим папой, когда с нами ездила в зону. Лилия хотела остаться в Чикшино, но папа не женился.

— Почему же не женился-то? — меня бросило в жар.

— Потому что у нее усы да борода растет, как у Деда Мороза, а нос висит огурцом! — смеется Нелля. — Теперь папка хочет на тебе жениться и ты будешь моею мамой! Да?

Мы с твоею матерью не знали, смеяться или плакать от Неллиного язычка, выдающего все интимные тайны взрослых! И сколько бы ни ругали домочадцы Неллечку, бабка в отчаянии несколько раз замахивалась половником, а ребенок твердит свое, как партизан на допросе. Боже мой! Какой смышленый чертенок, какая цепкая у нее память! И пришлось-таки твоей бедной матушке выкладывать все карты: как она сватала Лилию Ковальчук за тебя, как вчетвером поехали в зону и Лилия писала страстное заявление о предоставлении ей краткосрочного свидания с тобою.

Мелентий! Неужели ты спаривался с этою бегемотихою, с этою гориллою?! Так и лезет слово Танкодром!.. Хотя дело-то прошлое, но ответь! Слава богу, замужем, по-прежнему заведует клубом. Бедная я женщина—113-я заочница — кроме шуток! Твоя мать упустила такую мощную помощницу под боком, поди, тайком сокрушается. Жили они душа в душу, и все расстроилось из-за какой-то заочной переписки? Стрелял в белый свет, как в копеечку — попал ты в меня, господи! А у вас тут в Хохляндии бабы с жиру бесятся…

Представляешь, как я вчера ночью металась от ревности, как тигрица в клетке! Хотела на рассвете вызвать на дуэль Тараса Бульбу в юбке, сорвав с супружеской постели, — и только воображаемый кровавый исход охладил мое дрожащее сердце — впутается в женские страсти грозный муж и не избежать нам горы трупов, как в шекспировских трагедиях, тут достаточно пало людей в Архангельской Слободе!

Успокою сердце тем, что поеду смотреть зубров Аскании-Нова.

Гаврош спит грязный, набегался чертенок. Слипаются и мои узкие глаза, валом наваливается отпускной сладкий — украинский сон. Сплю я одна в зале на бывшей кровати твоей сестренки Валентины. Мою-то первую сестренку Очир-Ханду по-русски зовут тоже Валею, на все руки мастерица, неугомонная моя ласточка! А снится мне сестренка всегда ребенком, которую страшно люблю и жалею…

24 сентября 1980. Спокойной ночи тебе, Мелентий!

Алтан Гэрэл

Письмо 42

Здравствуй, Мелентий!

Пишу тебе специальное письмо ко Дню твоего рожденья — к твоим прожитым двадцати семи годам на свете белом, сохрани послание навсегда, кто знает, может, никто и никогда тебе больше такого не напишет??? Но сохрани, хотя великих истин не открою, может, ничем не улучшу твою породу. Федор Михайлович Достоевский писал, что «В человека надо выделаться…» А ты — жертва своего отца, своих родителей, своей убогой среды, сытой салом и водкою, не имел никакого стремления к духовному, возвышенному и героическому, а посвятил свои молодые физические силы и здоровье к телесному самоутверждению среди сельской молодежи, влез в безголовую среду зэков проклятых Лилиана Гнилова, Маримана Котоманова и прочих испорченных людишек, нахватался у них разгульной смелости и широты, чуть ли не сознательно культивировал их «идеалы», изображал, имитировал какого-то супермена, отсидевшего в лагерях за шальную молодость, словом, подсознательно готовил себя к «романтике» тюремной жизни — выделался в преступника! Пил запоем и лупил Стеллу Петровну потому, что надоела тебе семейная жизнь? Добился того, что она, родив двух девочек от тебя, вынуждена была сбежать, после чего вы все тут сплелись, как змеи, в каком-то групповом разврате, в чертополохе свинарников, который ты тоже не вынес… поешь песни о своей небывалой ревности, а тебе, может, заранее тюрьма снилась, как пристань для успокоения! Ты был румяным боровом, пил запоем, даже брюхо чуть не отросло и тебе не жаль было ни чужой, ни своей жизни, не щадил ни мать родную, ни детей, чтобы убить! Боже мой! Какой ужас, что ребенок Алисы Васильчук — мальчик двух лет — буквально умылся кровью сердца своей матери, хотел вытащить нож из груди мертвой, всаженный по рукоять, вымазался весь в крови, плакал, дергал, раскачивал нож и бегал по квартире, слизывал и ел с пальцев кровь матери и захлебывался — а ты после такого жуткого греха хотел спастись на суде распискою Алисы, написанной 1 апреля!!! Как ты мог допустить такое, будучи сам отцом нежных дочерей?! Мелентий, от всего этого я чуть не получила инфаркт, слегла больною. Как же ты думаешь дальше жить, чтобы смыть такую вину??? Твое прошлое и настоящее ужасны, только Иисус Христос, может быть, простил бы всю подлость этого злодеяния. Что же будет с тобою дальше-то? Весь в алиментах, как сито в дырах, сможешь ли выйти со временем на поселение? Видела твоих братьев обоих, сестру твою, едва ли они помнят день твоего рожденья.

Бедная твоя мать по горло ушла в совхозных телят и домашнюю свою живность, сады, огороды, что с пулеметом ее не оторвешь от всего этого, плачет по внучке Аленушке:

— Отобрали мою милую Аленушку, ведь восьмидневную из роддома взяла себе на руки со слезами радости и растила пять лет, а теперь внученька моя ихнего Русланчика нянчит и по бабке плачет.

Уже неделю она собирает-колдует тебе небывалую посылку, то-се, то-се, все хлопочет да все некогда отправить. Тут всем некогда, некогда написать тебе письмо, а сами пьют, гуляют, жрут, болтают. Ворюги, как и везде, все тащат из совхоза, зажрались страшно, ходят и страдают одышкою от ожирения, повсюду дома сторожат злые цепные псы, кусающие свой собственный хвост от блох. У кого мозги заплыли жиром, у кого «разрушение печени на почве алкоголя»…

Как я слегла от расстройства, а Нелька-Гавроша стащила мой лак с блестками — намазала себе все ногти на руках и ногах, намазала свои тапочки и ногти немому придурку Витьке и выбросила пустой флакон в сад! Твой брат Владимир Неллечку жутко избаловал, тут ее запустили совсем. Мать ее Стелла там в Липецкой области у себя моет бидоны на ферме, а муж — Безкара-вайный пасет коров.