Милая Алтан, если найдешь «Записки Серого Волка» Ахто Леви, ведь сама с удовольствием прочитаешь, говорят, что автор в прошлом святым не числился, а стал знаменитым писателем… Вот как бывает. А я, может, стану камнетесом, нужны камнеобработчики для индивидуального строительства, представляешь, буду шлифовать громадные глыбы гранита в совершенные шары для украшения безликих городов. А почему бы мне не стать камнетесом?

О, как ты права в том, что никакая Сорбонна не даст столько, как ежедневное самообразование! Жизнь обретает все больший и сладостный смысл, и я презираю это пустое «се-ля-ви», пусть жуют языки пустомели. Тебя я встретил в двадцать шесть лет, смертельно голодным в тюрьме, но все-таки жизнь еще впереди.

Сердечными строками горянки завершаю письмо. 13 сентября 1980 года. Твой Мелентий

Письмо 38

Привет с осеннего Севера! Здравствуй, Алтан Гэрэл!

Получил твое первое письмо после нашей встречи и счастлив, что ты не потеряла чувство юмора после знакомства с нашей тюрьмою и со мною, хотя тебе пришлось порою голодать, отдавая харчи тощему другу, если бы Глеб Тягай каждый день не варил тебе картошку в мундире, ты ослабла бы. Теперь отдыхай, не переутомляйся, отсыпайся, наша встреча все-таки состоялась этой чудесной, золотой осенью, которая дарит нынче небывалое тепло, а утром рано, когда мы идем на работу, дикий свежий воздух пьянит сердце. Как хочется побродить одному по осеннему лесу бесцельно, просто дышать чудным воздухом, наполняться красотою щедрой осени, даже листья с деревьев облетают благостно ласково, с нежностью и любовью к миру, с каким-то достоинством увядания.

Курить я бросил, мне сам воздух помог в этом. Хочется найти пень, покрытый густым зеленым мхом, сесть как на трон природы и наблюдать бурление счастливой жизни муравьев, червей, букашек, любоваться блеском крылышек нарядных бабочек, стрекоз, слышать шелест тьмы мелких жизней и всласть мечтать о счастье, о тебе, о будущем. А ведь мы немножечко дерзили друг другу для форса, что оживляло пыль в кабинете замполита.

Помнишь, я говорил тебе про друга Сергея, бывшего летчика, который сдуру кому-то разбил морду и схлопотал себе четыре года, он иногда доставал спирт и пил, за что на его голове Громиловы рубили табуретки на дрова, так вот, Сергея нашего отпустили на химию в город Ухту, лишился друга и рад за него. Вот так подружишься в неволе с человеком, как с родным братом, потом расстаемся, может, навеки и никогда больше не увидимся, защемило сердчишко.

Когда я к тебе в первый день на свиданку пришел, помнишь, я был в новой майке-сетке, это Сергей выручил меня, одолжил. У нас порою майки, футболки, носки и прочее превращаются в круговую чашу, когда приезжают женщины на свиданку, ведь не каждая догадается привезти тебе плавки, другое дело жены, они везут мужьям буквально все на свете: кто — «Граф Монте-Кристо» Дюма, кто — «Птичье молоко», а кто — японский презерватив с усиками… Но более всего жены разводятся с мужьями, «получившими большой срок. Твои спортивные штаны сошли мне за полубрюки, закатал до колен и хоть по телевизору покажи — ничего зэк. Пока не начались занятия в ПТУ, я теперь весь в зубных заботах, дважды ходил к зубному, вытащил два корня, остался лишь один больной зуб, нужно будет врачевать его, жаль, что здесь нет возможности вставлять зубы, только теряют их до последнего… затем на свободе вырастают вновь в меру своего капитала несокрушимые стальные или сплошные «рыжие» зубы, самые благородные, что и чистить не надо, ополоснул пасть чистою водою и пошел.

Алтан Гэрэл, я с зубовным скрежетом дочитал «Доктора Фаустуса», затем вновь перечитывал то сзади, то с середины, но так и не понял — во имя какого всеобщего блага Адриан Леверкюн сознательно заражает себя сифилисом? Что за такое великое Добро это, чтобы человек злоумышленно страдал самою страшною и самою постыдною заразою? Ты перечитай, пожалуйста, со мною вместе:

«За вещи, возникавшие на пути болезни и смерти, жизнь уже неоднократно с радостью ухватывалась и взбиралась с их помощью на большую высоту».

«…умножающая силы неправда без труда потягается с любой бесполезно добродетельной правдой. И еще я хочу сказать, что творческая, одаряющая гениальностью болезнь, болезнь, которая с ходу берет препятствия и галопом, на скакуне, в отважном хмелю перемахивает со скалы на скалу, жизни в тысячу раз милее, чем здоровье, плетущееся пехом. Никогда не слыхал я большей глупости, чем утверждение, будто от больных исходит только больное. Жизнь неразборчива, и на мораль ей начхать».

«…Что, напротив, в болезни и как бы под ее защитой действуют элементы здоровья, а элементы болезни, приобщившись к здоровью, сообщают ему гениальность? Да, именно так, я обязан этим взглядом дружбе, уготовившей мне немало забот и страхов, но зато всегда наполнявшей меня гордостью: гениальность есть глубоко проникщаяся болезнью, из нее творящая и благодаря ей творческая форма жизненной силы».

Боже мой! Я был здоров, как буйвол, чтобы убить… и теперь твердокаменным лбом бодаю железное решето кары.

Алтан Гэрэл, дорогая, об одном прошу тебя еще раз, у тебя никого нет из родителей, съезди в отпуск к моей матери в гости на парное молоко, она сама тебе напишет обо всем, уверяю, что у нее ты отдохнешь лучше, чем на любом курорте, согласись же!

Я даже умоляю тебя об этом, и ни о чем другом более.

15 сентября 1980 года. С умолением,

твой Мелентий

Письмо 39

Милая, хорошая Алтан Гэрэл! Здравствуй!

Сегодня 25 сентября, четверг, получил от тебя третье письмо, где список лучших книг мировой литературы. Большое спасибо.

Милая Алтуха, тебе, наверно, кажется, что я постоянно ною, жалуюсь, изливаю душу свою перед тобою. Пойми, мне и писать будет почти нечего, если я не буду мечтать о будущем и проклинать то, что есть в зоне. Не только я, но любой и каждый пишет домой отсюда все свои переживания, но родные понимают нашу жизнь и не убиваются сильно, ведь ничего никто не изменит здесь. И прошу тебя, Гэрэл, не принимай все близко к сердцу. У меня и в мыслях не было, жаловаться на свою судьбу, а рассказываю все тебе ради интереса, но не для того, чтобы ты душевно болела и страдала за меня. А ведь нас осуждают и дают срок наказания не для того, чтобы нам жилось хорошо и вольготно, а для того, чтобы мы почувствовали вину, горе, разлуку, скорбь, тоску. Я в своем безумии одним ударом ножа убил любимую женщину, за что меня должны разумно и методично убивать в течение двенадцати лет лишениями усиленного режима. Так что, милая, давай больше не будем об этом писать. Лучше опять о зубах. Зубы вылечил все, сегодня последний зуб запломбировали. Уже второй день хожу в ПТУ на занятия. Времени у меня очень мало.

Алтан Гэрэл, если ты напишешь обо всем, что ты видела в зоне, а также со слов наших, например, как один осужденный проглотил пятнадцать вилок — в журнал «К новой жизни», то цензура ничего подобного не пропустит. Как дошел до такого состояния советский заключенный? Это покажется диким и невероятным. Ты сама когда была здесь, просила рассказать о разных случаях из нашей жизни и сама же перебивала меня очень часто, постоянно, потому что тебе все казалось маловероятным, а некоторым эпизодам каторжной жизни ты поверила или нет? Я так и не знаю об этом.

25.09.1980 До свидания! Мелентий

Письмо 40

Милый крокодил Мелентий, здравствуй!

Отпуск у меня с 22 сентября до 21 октября, уже купила билет на Херсон, 22-го улетаю к твоей матери, но прежде решила разрядить весь свой гнев, написать тебе разносное письмо, может, как-нибудь по-мужски проглотишь эту выходку злобы? С тех пор, как рассталась с тобою кое-как, вся моя голова забита твоею дрянною жизнью в тюрьме, когда выпадают твои зубы и ты гробишься в аду холода и голода, ведь эдак можно совсем загнуться и не выжить, не вынести срока наказания! Помнишь, что я изучала словарь «преступных элементов» и от омерзительных, гадких, циничных слов закипала негодованием и злобою, ведь по словарному запасу и представляешь души и образ жизни всей этой «кодлы», «шоблы» и «шушеры» — ну, кто? кто тебя сохранит от мерзостей лагерной жизни??? Сможешь ли ты прыгнуть выше своей низменной среды, низменных инстинктов, подлых истин — выше потолка своей тюрьмы?! Членовредительство зэков мне омерзительнее всякой проказы, как печенка содрогалась от духа этой помойной патологии и мне поныне гадко на душе, как будто я пожила среди прокаженных умов и сердец!

О, господи, даже слова сгнили в тюрьме, отравилась я, будто выпила бокал гноя! хотя, признаюсь, часть соленых слов с тайным наслаждением я выписала в Дневник, где я не стараюсь выглядеть лучше самой себя. Но если ты — крокодил Мелентий, будешь изощряться, как эти подонки, будешь расшивать себя татуировками пуще аспидов, пуще гремучих змей, да крошить ногти и вживлять в корягу «жемчуга» — то я никогда к тебе более не приеду! Клянусь могилами матери и отца! Раньше я толком и не понимала — за что люди так шарахаются от заключенных, как от бешеных собак?! Может быть, людишки ненавидят и презирают зэков не столько за их преступления, сколько за подлые уродства, за мерзопакостные тюремные нравы и привычки? За все телесное мракобесие-изуверство!

Куда должен род людской девать тех выродков, которые докатились в лагерях до того, что боятся выйти на свободу, не ручаются за себя, что не совершат новых злодеяний? Вошедших во вкус тюрьмы и садизм кровопролития мерзавцев и ублюдков! Такие человекоподобные обречены на вечные танталовы муки, значит, так они испортились, сгнили заживо, что им среди нормальных людей нет места на земле. Ты посмотри на себя в зеркало — как впали твои глаза, как ты истощал, кровь твоя разжижилась, соки высосаны неволею, а что творится с твоею душою и сердцем? Зачем, зачем ты убил легкомысленную молодую женщину, пусть бы сама она погибла, если надоело ей гулять?! И теперь заживо разлагаешься в отместку за ее жизнь, может, тоже гниют твои мозги, если ты начал крошить себе ногти, как ювелир? О, пойми меня, ради Иисуса Христа, как все это гадко и подло, что хочется завыть волчицею, закричать на весь мир, да некому, вот ору тебе самому — так ты этого добился! Это кричит, вопит боль сердца моего, которую никому не высказать кроме тебя самого, раз я связалась с тобою, уголовником. Я всего лишь глупая женщина и ничто женское мне не чуждо, да хранит тебя бог, который живет в душе каждого, ото всех пороков тюрьмы! Аминь. А «Доктора Фаустуса» перечитывай с толком, с чувством, с расстановкою минимум три раза. Я сама с трудом одолела этот «роман века», но теперь мне не до книг, ношусь в отпускных заботах, сдаю работу, укладываю чемодан, смотри-ка, какой серебряный лак с блестками купила для окровавленных своих ногтей, которые так и зудятся, как у котенка…