Традиционно всем русским престолонаследникам с одиннадцатилетнего возраста выделялся «воспитатель», обязательно происходивший из знатной семьи и имевший выдающиеся заслуги перед обществом. Однако в начале войны оба родителя престолонаследника слишком заняты безотлагательными делами, чтобы подыскивать подходящую особу.

Своими профессиональными и личными качествами Жильяр уже настолько хорошо зарекомендовал себя, что едва ли можно было желать лучшего кандидата. До того как в 1905 году приехать к царскому двору к сестре Алеши, он, по окончании учебы в родном городе Лозанне, был учителем французского у герцога Лейхтенбергского. В 1914 году стройному и элегантному темноволосому швейцарцу с бородкой тридцать пять лет и, таким образом, он существенно моложе и снисходительнее седовласых учителей Алексея (за исключением Гиббса)[85].

12 августа по западному стилю (30 июля по русскому), т. е. через десять дней после начала войны, престолонаследник отмечает свой десятый день рождения. В тревожной атмосфере не до того праздничного настроения со всеми сопутствующими торжествами и парадами, как это было бы в мирное время. Все же некоторые из подарков доставляют Алексею истинное удовольствие: например, маленький «мерседес», который наследник может сам водить в парке — это от царицы-матери, Марии Федоровны.

К десяти годам Алексей становится намного взрослее, чем был еще совсем недавно. Развивающиеся тогда события способствуют тому, что он, если еще и не понимает до конца, то лучше начинает ощущать жизненные истины, прозу войны и бремя царя. Даже внешне — в солдатской форме, с перетянутой ремнем тяжелой шинелью — царевич выглядит намного мужественнее, чем то было бы возможно в прежнем матросском костюме.

Все же сначала у Алексея нет времени ни осмыслить этот новый этап своей жизни, ни думать о подарках на день рождения. Еще в августе царская семья отправляется в Москву, где царь согласно традиции официально уведомляет жителей древней столицы о вступлении России в войну и молится перед Иверской иконой.

Утром 4(17) августа царская семья прибывает в Москву. В этом городе, население которого так не похоже на петербургское, прием оказывается на удивление теплым. Видимо, вынужденное вступление России в войну вызвало единодушную реакцию, преодолевающую политические, общественные и (учитывая размеры и разнообразие страны) также географические барьеры, и оказало сплачивающее воздействие на население. Жильяр, сопровождающий в эти дни царскую семью в Москву, несомненно, под впечатлением пережитого — особенно последних крупных демонстраций патриотизма в России по отношению к царю и царевичу, с которыми население встречает царскую семью. Алексей не мог не почувствовать тогдашнее настроение народа. Жильяр написал:

«…Прибытие Их Величеств в Москву произвело на меня самое волнующее из когда-либо пережитых мною впечатлений. После обычного приема мы направились в длинной процессии в Кремль. Улицы и площади были переполнены людьми. Люди влезли на крыши, висели на деревьях, цеплялись за вывески над витринами магазинов и контор. Непрерывно звонили все церковные колокола, и тысячеголосым хором лился глубоко религиозный, исполненный достоинства и проникновенный русский гимн, в котором нашла выражение вера всего народа: «Боже, царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу нам, царствуй на страх врагам. Царь, православный! Боже, царя храни!»

Через широко распахнутые ворота церкви издали можно было видеть пламя свечей, зажженных перед иконостасом, священников в полном облачении с золотыми крестами в руках, благословляющих приближающегося царя. Звуки гимна стихают, но вскоре вновь нарастают».

Через Воскресенские ворота царская семья со свитой въезжает на территорию Кремля — как все правители по приезде в этот город. В часовне перед «чудотворной иконой Иверской богоматери» семья монарха останавливается, чтобы помолиться. Жильяр, обыкновенно трезво анализирующий, при записи впечатлений в этот раз явно поддается переживаемым настроениям:

«…Молча стоит царь, с серьезным лицом. Он чувствует направленные на него взгляды, и в царящей тишине всем кажется, будто он составляет с собравшимся народом единое целое. В последний раз чувствует он пульс великой России».

Царь с семьей медленно возвращается к экипажам, которые отвозят их во дворец. Все еще неясно, сможет ли престолонаследник на следующий день ходить и стоять в церкви. Родители в сомнении. Пусть в Зимнем дворце царевич не смог присутствовать, но неужели снова повторится прежнее? Ведь так важно его появление на публике, и для него самого в первую очередь! Не иначе злой рок преследует Алексея: всегда, когда это крайне необходимо, в последнее мгновение случается что-то, что мешает надлежащим образом исполнить роль престолонаследника.

На следующий день Жильяр отмечает:

«Вторник 18 августа[86]. Когда Алексей Николаевич утром установил, что не может ходить, он был в полном отчаянии. Однако Их Величества решили, что он должен сегодня присутствовать на главной церемонии. Его понесет один из казаков государя. Горькое разочарование для родителей: они, должно быть, опасаются, что в народе пойдет слух, что цесаревич калека».

Вновь бесчисленное множество людей ожидает появления царской семьи, снова воодушевление. В Успенском соборе начинается торжественная служба в присутствии митрополитов Москвы, Петербурга и Киева, а также другого высшего духовенства.

При виде роскошного оформления богослужения, смысл которого — всеобщая молитва о скорейшем и благоприятном для России исходе войны, с уст французского посла срывается замечание: «Только двор Византии знавал подобную роскошь и великолепие». А гофмаршал Бенкендорф, видя патриотический подъем и верноподданнические настроения москвичей, добавляет: «Вот она какая, революция, которую нам предсказывал Берлин!» Он не мог знать, что непосредственно перед началом войны находившийся в эмиграции Ленин высказал следующее мнение: «Для нашей революции война в России была бы лучше всего — не верится только, что Франц Иосиф и Вильгельм нам окажут такую услугу».

В конце службы, которую Алексей выслушивает на руках казака, члены царской семьи преклоняются перед реликвиями и молятся перед саркофагом основателя церкви, Алексея.

«Еще долго ноете отъезда Их Величеств, — пишет Жильяр об этом дне, площадь полна людей. Они не расходятся в надежде еще раз увидеть царскую семью […]».

Владимир Бульков, несший вахту в Кремле, позднее вспоминает:

«Царские дети вели себя очень естественно. Они часто проходили мимо и ели при этом виноград и другие фрукты. Маленький цесаревич где-то насобирал кирпичей. Он объяснил мне, что хочет построить печь, и я не должен никому ничего об этом рассказывать».

Жильяр сообщает о следующем дне, когда он смог совершить автомобильную прогулку с Алексеем:

«Четверг 20 августа. С каждым днем энтузиазм возрастает. Кажется, будто москвичи гордятся тем, что царь находится среди них, и демонстрацией своих симпатий пытаются подольше задержать его в Москве. Их воодушевление проявляется все ярче, стихийнее и несдержаннее.

Алексеи Николаевич и я ежедневно выезжаем на автомобиле. Сегодня были ка Воробьевых Горах[87], откуда 14 сентября 1812 года Наполеон смотрел на Москву».

Отсюда открывается величественный вид. Впереди у подножия холма белокаменный Новодевичий монастырь с шестнадцатью золотыми башнями и прочны-ми стенами отрады, похожий на белую крепость; позади, между парком и монастырем, целый квартал церквей и дворцов, а еще дальше светятся купола кремлевских храмов.

Часто прогулки происходят произвольно и поэтому без сопровождения охраны. Жильяр:

«На обратном пути при повороте на боковую улочку шоферу пришлось остановиться, так как окружила такая толпа людей, что он не мог дальше ехать. В основном это простой люд, окрестные крестьяне, пришедшие в город по своим делам или в надежде увидеть царя. Внезапно отовсюду послышались крики: «Наследник! Наследник!» После чего люди сдвинулись еще теснее и ближе, обступили нас, и мы оказались в кольце крестьян, рабочих и торговцев, с громкими криками толкавших и отпихивавших друг друга, чтобы лучше увидеть цесаревича. Несколько женщин и детей отважились подойти еще ближе к автомобилю и встали на подножку; они протягивали руки в салон автомобиля, и когда им удавалось коснуться ребенка, они с гордостью кричали: «Я до него дотронулся! Я прикоснулся к наследнику!»