В Ставку царевич возвращается с массой впечатлений. Но и в будни, когда снова начинаются интенсивные учебные занятия, царь приобщает Алексея почти ко всем событиям.

Жильяр сообщает царице о том, как 26 ноября Алексей, накануне легко поранивший ногу, тем не менее перед парадом неожиданно выздоравливает:

«Сегодня утром ему, по счастью, стало лучше, и в 10 часов он сопровождал Его Величество на парад. Это было поистине замечательное зрелище, когда украшенные крестами и медалями солдаты образовали одну шеренгу, издали выглядевшую единой непрерывной линией. Среди них были даже солдаты с четырьмя крестами и четырьмя медалями! Интересный спектакль разыгрался также, когда со всеми другими георгиевскими кавалерами маршировали какой-то офицер и английский[107] военный моряк в чине. После парада Алексей Николаевич вслух читал по-русски. На обед он сопровождал Его Величество в Судебную управу и обошел там длинный стол, за которым собрались унтер-офицеры, солдаты и георгиевские кавалеры».

По возвращении в Ставку царевича необыкновенно дружественно приветствовали его давнишние знакомые по обедам в губернаторском доме. Едва царевич вошел, как адмирал Нилов пригласил его на партию «казаков-разбойников» с белыми и красными спичками. Но и по-другому проявлялась радость военных при встрече с Алексеем, как сообщает Жильяр в своем письме царице от 27 ноября 1915 года, после вступительных заверений государыне в прилежности ее сына:

«Алексей Николаевич сделал сегодня утром задания по русскому и математике. Я посылаю его работы г-ну Петрову с нарочным сегодня вечером. […] За обедом Алексей Николаевич вновь увидел обоих своих друзей, бельгийского и японского генералов, которые устроили ему настоящую овацию. Было очень забавно наблюдать за выражением лица Алексея Николаевича, одновременно радостным и смущенным. Сценка эта разыгрывалась в небольшой комнатушке возле столовой. Здесь Алексей Николаевич имел местопребывание, сидя на канапе в окружении своих друзей и почти всех иностранных офицеров, тогда как другие закуски кушали».

Похоже, на различных членов Генерального штаба Алексей производит разное и порой противоречивое впечатление. За столом в обществе тех, кого хорошо знал и с кем чувствовал себя так же естественно и комфортно, как со сверстниками, царевич, как уже упоминалось, не сдерживал себя в шалостях, когда царь отсутствовал или отвлекался. Если учесть, что, например, своему соседу слева (справа сидел царь), великому князю Георгию Михайловичу, Алексей однажды размазал по шее масло, которое перед этим достал пальцем из масленки, что Алексей любил играть хлебными крошками в футбол или как-то раз своему дяде подлил вино в суп и посыпал солью десерт, то становится удивительно, как наследник вообще мог на кого-либо из обеденной компании производить хорошее впечатление.

И тем не менее производил. Из-за очередных прегрешений Алексея после его ухода из-за стола возникает дискуссия. Она начата строгим священником, отцом Щавельским, осуждающим выходки царевича и озабоченно ставящего вопрос, что за правитель выйдет в будущем из такого недисциплинированного ребенка. Но если во время беседы с генералом Воейковым в батюшку едва не втыкается вылетевший из полуоткрытой двери нож, а вслед за ним вилка, можно ли было ожидать от него понимания? Для него престолонаследник просто хулиган.

Напротив, английский генерал, сэр Джон Хенбери-Вилльямс, к удивлению всех, находит, что Алексей — хотя и очень живой и игривый, как все дети его возраста — знает, как вести себя «примерно». Ведь с чужими людьми, как утверждает Хенбери-Вилльямс, Алексей Николаевич обуздывает свой темперамент, держится любезно и умеет поддержать разговор, используя все свое обаяние. Не следует забывать, завершает британец свое неожиданное рассуждение, что Ставка — не детская комната и, по сути дела, не совсем подходящее место для ребенка одиннадцати лет, которому к тому же при малейшей оплошности угрожает кризис гемофилии. (Видимо, заболевание Алексея давно уже стало для всех открытой тайной.)

Почти поэтично смотрит на поведение престолонаследника итальянский военный атташе в Ставке, полковник Марсенго. Он сравнивает Алексея с «тепличным растением — такой он бледный и хрупкий». За столом, продолжает Марсенго, он наблюдал те «маленькие ручки, которые после малейшего ранения становятся белее скатерти, на которой лежат». Тем не менее этот болезненный ребенок «такой красивый и такой любезный», что не только завоевал своим детским обаянием расположение и симпатии, но и «в целом, является единственной веселой нотой в Ставке».

Действительно, веселый нрав Алексея по душе практически всем. Когда однажды в кинотеатре демонстрируют комедию, он смеется так громко, что, невзирая на темноту, все невольно оборачиваются, чтобы посмотреть на него. И о том, что он мог быть весьма мил, можно догадаться по сообщениям Жильяра царице:

«Алексей Николаевич поручил мне сказать Вашему Величеству, что сегодня он по той же причине, что и позавчера, не может писать, и что в том моя вина, поскольку я заставил его сегодня до обеда работать, и что он всех очень, очень целует (я дословно передаю его выражение).

[…] Его здоровье снова поправилось, и лицо посвежело. К сожалению, он все еще неосмотрителен на прогулках и недостаточно слушается Деревенько. Он обещал сегодня быть поосторожнее».

Все же Алексей не в силах сдержать своего обещания относительно дисциплины.

Уже спустя день, 3 декабря 1915 года, Жильяр вынужден докладывать царице:

«На обратном пути из синематографа Алексей Николаевич жаловался на головные боли. Вечером у него была температура 37 градусов, сильная отечность лобной пазухи, слегка воспаленные миндалины. Сегодня утром у него было небольшое носовое кровотечение, однако насморк все еще сильный; температура, как вчера вечером, 37 градусов.

Простуда, полагаю, результат беспечности. Позавчера он [Алексей], вопреки предостережениям Деревенько, улучил момент, когда тот вышел из ванной, чтобы покинуть ванную комнату и пройти в соседнее помещение, где было намного холоднее. Как я уже писал Вашему Величеству, Деревенько жалуется, что Алексей Николаевич его в последние дни совсем не слушается.

Алексей Николаевич, который играет рядом со мной, пока я пишу эти строчки, сказал мне, что это будет ему хорошим уроком; хотелось бы надеяться. Он поручил мне сказать, что он много раз целует Ваше Величество и великих княгинь».

На следующий день царь снова отправляется на фронтовую инспекцию. Перед предстоящим наступлением Николай желает еще раз поехать к дислоцированным в Галиции войскам, чтобы поднять их боевой дух. Намечается обширная программа с торжественными парадами и богослужениями. Несмотря на непроходящий насморк, сопровождающийся носовыми кровотечениями, Алексей едет вместе с ним. Однако уже ночью в поезде кровотечение становится таким обильным, а температура поднимается настолько высоко, что встревоженный врач Федоров вынужден в три часа разбудить царя.

Федоров объявляет, что нужно немедленно возвращаться в Могилев. Однако и по прибытии не удается остановить кровотечение тампонированием. По мнению врача, необходимо незамедлительно перевезти престолонаследника в Царское Село. В дороге приходится несколько раз останавливать поезд, так как Алеша теряет сознание и для смены повязки требуется неподвижность. Всю ночь напролет Нагорный держит Алешу на руках, так как тот должен полусидеть, но не лежать.

По прибытии в Царское Село царевича с лицом белее мела немедленно передают целому консилиуму врачей. Им удается за несколько дней взять кровотечение под контроль и предотвратить худшее. Распутин, которого царица вызвала к больничной койке царевича, гладит Алешу по лицу и бормочет какие-то слова. Под конец он объявляет царице: «Спасибо Богу, он и на этот раз сохранил жизнь Твоему сыну». Однако, хотя в этот момент престолонаследник уже находился на пути к выздоровлению, царица, как всегда, приписывает улучшение в состоянии здоровья и последовавшее за ним выздоровление исключительно Распутину.