Среди родственников царя, которые давно уже напрасно уговаривают его воспрепятствовать влиянию жены в правительственных назначениях, идут споры, составляются планы. Тех великих князей, которые пользуются доверием и симпатией Николая, посылают к нему, чтобы раскрыть царю глаза на создавшееся положение и подтолкнуть к созданию нового правительства с широкими полномочиями (что, как считала царица, ограничило бы ее самодержавную власть). Указаний на вред, причиненный единолично назначенными Александрой (с подачи Распутина) в его отсутствие бездарными министрами[90], царь слушать не хотел, не верил им и требовал доказательств. Не раз Николай напоминал критикам, что наиболее ненавистного им министра внутренних дел Протопопова он взял из среды думских депутатов, чтобы укрепить их доверие.

Среди двоюродных братьев царя, озабоченных положением в стране, а также движимых ненавистью к царице, личной злобой и болезненным честолюбием, вызревают планы заговора. Предполагается при удобном случае принудить царя к отречению, а царицу запереть в монастырь и тем самым обезвредить. К счастью, этот план преждевременно выболтан и потому не осуществляется. Мать Николая, Мария Федоровна, которая с начала войны поселилась в Киеве, пытается в письмах воздействовать на сына. Она умоляет его как можно скорее прислушаться к ее советам, помиловать убийц Распутина, которые стремились лишь спасти царя и Россию, и, наконец, навести порядок в политических делах. К Александре она в последние годы относилась весьма скептически. Царица это чувствовала: когда она входила в комнату, где Николай разговаривал с матерью, те умолкали.

Но и материнские уговоры ничуть не помогают.

Наконец, великий князь Александр Михайлович, младший из дядей Николая и его зять (муж его сестры Ксении), решается на серьезный разговор. Разве не с ним Николай дружил с детства, не он обнимал наследника, когда умер царь Александр? Не он ли, Сандро, выручал разумными советами Николая, когда на того внезапно свалилась власть, к которой он не был готов? И вот Сандро приезжает в Царское Село. Он и с Александрой условился о встрече. Та вышла к нему, едва встав с постели, и встретила очень холодно, потому что понимала, о чем он будет говорить. В присутствии Николая Александр начинает увещевать обоих.

Александра (как давняя причина недовольства в адрес государя) должна воздерживаться от вмешательства в политику, а Николаю следует немедленно сформировать новое, приемлемое для Думы правительство. Пока Николай курит одну папиросу за другой, Сандро, косясь на Александру, продолжает: «Твое вмешательство в назначения министров вредит престижу Ники. Я твой друг уже двадцать два года, и как друг должен тебе объяснить, что против твоей политики выступают все слои населения. У тебя такие замечательные дети, почему ты не занимаешься ими и не предоставляешь государственные дела своему мужу?».

На возражения Александры, что самодержец не может уступить всю власть парламенту, Сандро парирует: «Ты в корне ошибаешься, Аликс. Твой муж перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года»… В тот день Николай издал манифест о созыве Государственной думы — российского парламента.

Эта попытка спасти режим обречена на провал. В ходе разговора, вращающегося вокруг деятельности царицы в период пребывания Николая в Ставке, князь распаляется: «Подумай, Аликс, тридцать месяцев с тех пор, как царь принял верховное командование и уехал в Ставку, тридцать месяцев я не говорил ни слова о недостойных делах в нашем правительстве, вернее сказать, в твоем правительстве, но сейчас мне ясно, что ты на краю гибели, и твой муж тоже — а что будет с нами? Ты не имеешь права увлекать родственников и всю страну в пропасть!». Тут Николай спокойно прервал излияния Александра и выпроводил его. Вернувшись к себе в Киев, тот завершил свою речь письмом: «…Царь один таким государством, как Россия, править не может… Твои советчики продолжают вести Россию и тебя к верной гибели… Правительство сегодня тот орган, который подготавливает революцию. Народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы было как можно больше недовольных, и в этом оно преуспевает. Мы присутствуем при небывалом; зрелище: революция сверху, а не снизу».

Царь болезненно реагирует на обвинения против своей жены, ибо считает своим долгом защищать ее. Ему не приходит в голову, что великие князья, министры и дипломаты выражают настроения широких масс. В первую очередь, однако, он придерживается принципа — никаких серьезных изменений государственного строя во время войны; он не хочет показать свою слабость или скомпрометировать себя.

Так что все попытки в этом направлении ничего не дают. Сами члены Думы подталкивают сначала французского, затем английского послов на откровенный разговор с царем. Палеолог и Быокенен аккредитованы лично при царе, обоих он уважает. Они в качестве представителей союзников России в войне заинтересованы в том, чтобы никакие внутренние трения не тормозили механизма военных усилий, тем более, чтобы в это не вмешивались внешние силы.

После бесплодной беседы француза Палеолога, в которой, как отмечалось выше, царь при всей своей учтивости выглядел растерянным и не мог обсуждать ничего конкретного, настала очередь сэра Джорджа Уильяма Бьюкенена. Проведя семь лет в России, этот пожилой джентльмен чувствует себя измученным донельзя. К Бьюкенену с его безупречными манерами, сединой в висках и неизменным моноклем здесь относятся с глубоким почтением, в том числе и царь. Недавно он стал почетным гражданином Москвы и теперь просит Николая об аудиенции.

К вящему удивлению дипломата, его принимают не в кабинете, как обычно, а в холодном, неприветливом зале для приемов. Испросив разрешения говорить откровенно, он переходит к делу. Россия срочно нуждается в новом правительстве, которому народ доверял бы. «У Вашего Величества остается, — продолжает он, — только один спасительный выход, а именно — ниспровержение преграды, отделяющей вас от народа, чтобы заново завоевать его доверие».

Царь сурово смотрит на англичанина и задает встречный вопрос: «Объясните, это я должен заново завоевать доверие народа или народ должен вернуть мое доверие?».

«То и другое, сэр», — не теряется Бьюкенен. Он заводит речь о Протопопове, заявив, что «мое королевское величество считает по зрелом размышлении»: этот человек поставил страну на грань развала. Но возражения царя, что Протопопов взят из думской среды, англичанин парирует, говоря что революция назревает не только в Петрограде, но и во всей стране, и если она все же случится, армия может изменить династии. Он заканчивает свои рассуждения выводом:

«Мне хорошо известно, что посол не имеет права в этой беседе перечить Вашему Величеству, и я со всей печалью вынужден признать, что делаю это. Но когда Я вижу, как мой друг заблудился в темной чащобе и вот-вот свалится в пропасть, не является ли моим долгом, сэр, предупредить об опасности? И не является ли также моим долгом предупредить Ваше Величество о грозящей вам гибели?».

Царь явно тронут этим обращением и долго жмет руку послу, как бы благодаря его. Однако отпускает Бьюкенена, ничего не ответив ему.

Председатель Думы Родзянко еще раз является к Николаю. Однако он наталкивается на явно враждебный прием и вскоре откланивается со словами: «Считаю своим долгом заметить: у меня складывается впечатление, что это мой последний доклад Вашему Величеству».

Николай не столь слеп в этой ситуации, как кажется. Он дает понять Родзянко, что после войны сделает «все необходимое», чтобы перестроить самодержавный строй и изменить образ правления. «Но не сейчас, во время войны, — нельзя выказывать слабость врагу. И вообще, я не могу делать две вещи одновременно. Сейчас у меня война».

То, что все эти обращения все-таки произвели на него впечатление, доказывает малоизвестное обстоятельство, упоминаемое также в мемуарах Родзянко: царь был на волосок от требуемой отовсюду смены правительства, которая уже вряд ли спасла бы положение.