Николай записывает в дневник банальные повседневные дела — вроде прививки деревьев или пилки дров; на основе своих расчетов он привязывал к той или иной дате какое-то событие и размышлял над ним в своих записях. Конкретный повод тем самым приобретал важное значение: так, в дни рождения и дни ангела своих детей он записывает пожелания им (например, «желаю ей мира и лучшей жизни» для одной из дочерей); в день смерти отца он посвящает ему теплые слова и заканчивает словами: «Боже, спаси Россию!», а себе желает не быть еще раз призванным к служению стране.

По поводу годовщин обручения и свадьбы Николай отмечает в дневнике, что «благодарен за счастье», и, похоже, его привязанность к Александре стала теперь еще теснее. Естественно, в дневнике Николая отмечены все дни, чем-то важные для его многочисленных полков, а юбилейные события прокомментированы. И дни отречения и домашнего ареста нашли отражение; мысли Николая по этим поводам рассеяны между строк дневника.

Там нет ни слова о приезде Ленина и его деятельности. Николай явно живет в информационном вакууме. Записи носят преимущественно бытовой характер:

«Мы прервали садовые работы, потому что у решетки собралась толпа зевак», «За нами ходят по пятам шесть часовых с офицером, зачем, не знаю…», «Лица солдат и их развязная выправка произвели на всех отвратительное впечатление» и, наконец, «Узнали, почему вчерашний караул был такой пакостный: он был весь из состава солдатских депутатов. Зато его сменил хороший караул от запасного батальона 4-го стрелкового полка». Этот полк был Николаю особенно близок, поэтому он записал 16 (29) апреля: «Сегодня был праздник 1-го и 2-го гвардейских стрелковых полков. Но до нас не доносилось никакого шума, песен, никакой музыки, как в прежние времена…».

18 апреля (1 мая) Николай упоминает первомайскую демонстрацию, не зная, что она проходит под лозунгами ленинской пропаганды: «Сегодня за границей 1 мая. Но и здесь нашлась пара идиотов, которые решили в этот день маршировать по улицам с музыкой и красными флагами. Заходили и в наш парк и возложили венки на могилы «жертв революции».

Две недели спустя он анализирует перестановки в высших эшелонах власти, почти растоптавшие не угасавшую в нем надежду, что новое правительство наведет порядок:

«1 (14) мая. Вчера узнал, что генерал Корнилов снят с должности командующего Петроградским округом, а сегодня, что Гучков подал в отставку; все это вызвало дезориентацию и брожение среди военных, которые открыто переходят на сторону Совдепов и еще более крайних левых.

Что еще задумало Провидение для нашей бедной России? Господи, Твоя воля!».

После этой фразы Николай нарисовал крест.

Тем временем события в Петрограде шли своим ходом. Керенский, теперь премьер и военный министр, повел наступление на фронте. Ему было ясно, что только военный успех может успокоить тыл и лишить почвы пропаганду пролетарской революции Лениным и Троцким. Керенский сам объехал все участки фронта, воспламеняя солдат призывами к «спасению (демократической) революции». Но не успевал он отправиться дальше, как вслед за ним являлся большевистский оратор и от имени Советов агитировал протянуть руку немецкому врагу. Бывший офицер Василий Орехов пишет:

«Приехал некий Котенев, с ним эсер Познер и социалист Вирша. Собрали полторы тысячи солдат. Оратор рисует совершенно другую картину, чем его предшественник. Война — это гибель России и народа. Она нужна только империалистам. «Мы выступаем за братство народов и призываем вас справедливо разделить землю между крестьянами. Мы отберем у капиталистов фабрики и все прочее. Образуем рабочие комитеты, которые станут управлять промышленностью.

Чтобы закончить войну, нужно подписать справедливый мир. Германия уже устала, у них происходит то же, что и у нас. Мы помиримся с немецким народом, и армии больше не понадобятся…»

Хлопают, кричат «ура». Некоторые офицеры демонстративно уходят. Но к этому времени командиры уже утратили авторитет. Комиссара фронта Станкевича прогоняют с трибуны. Он отчаянно протестует, но уже слишком поздно».

Керенский предусмотрительно назначил выборы в Учредительное собрание на ноябрь, рассчитывая привлечь на свою сторону общественное мнение и подавить экстремистские элементы и радикализирующиеся Советы. О более ранней дате не было и речи: ясно было, что пока на повестке дня стоит вопрос продолжения войны, Керенский, не решив его, не сможет больше ничего сделать. Он надеялся, что в случае серьезного успеха на фронте сможет оправдать дальнейшее ведение войны.

То, что боевая мощь утрачена, Керенский понял из общения с генералами: революционный приказ № 1 Совета полностью развалил дисциплину. Для укрепления боевого духа Керенский сформировал женский батальон. Удивительно, эти женщины в форме отличались храбростью как на фронте, так и в Петрограде при обороне Зимнего дворца[128].

Однако наступление 6 (19) июня 1917 года закончилось катастрофой. Многие командующие были назначены Керенским буквально за считанные дни до начала боев. Солдаты воспользовались своим новым правом обсуждения приказов (предусмотренным в разработанной Парвусом программе развала воинской дисциплины); еще утром они дискутировали по вопросу наступления и в конце концов решили не выполнять намеченный план. Единственным исключением была дивизия генерала Брусилова[129].

На следующий день после начала наступления командующие 10-й и 11-й армиями доносили о неподчинении и дезертирстве. Немцы смогли почти без сопротивления прорвать фронт. На юге пал Тарнополь, Галиция и Буковина были потеряны. Рига пала под натиском немцев. Немецкий флот был готов двинуться на Петроград. В Ревеле, Нижнем Новгороде и Харькове вспыхнули восстания[130].

Этот ожидаемый исход наступления стал сигналом для большевиков. Воспользовавшись настроением масс, они могли попытаться путем путча захватить власть. Провоцировались перестрелки, захватывались ключевые пункты, анархисты подложили бомбы на Николаевском вокзале, с которого солдаты отправлялись на фронт, кое-где заговорили пулеметы. Советы призвали матросов из Кронштадта для поддержки мятежа[131].

Однако новый министр внутренних дел принял жесткие меры. Дошло до стрельбы перед Таврическим дворцом, где заседала Дума. Пехота, гвардейцы, юнкера и казаки расположились перед Зимним дворцом, где была резиденция нового правительства. Стычки происходили у Петропавловской крепости, биржи и телеграфа. Однако план большевистских боевиков провалился.

Бюро большевиков было обыскано. События выглядели столь скандально, что разъяренный министр юстиции Переверзев вместо того, чтобы немедленно арестовать Ленина, сначала передал в печать державшуюся в секрете информацию:

«Ленин — агент немецкой разведки. В его кабинете обнаружены соответствующие доказательства. По данным следствия и полученной информации, тайными агентами Ленина в Стокгольме являются большевики Якоб Фюрстенберг, известный под именем Ганецкий (также Ханецкий), и Парвус (доктор Гельфанд).

В Петрограде это большевики Козловский, мадам Суменсон, родственница Ганецкого, которая вела с ним дела, и некоторые другие. Козловский — основной получатель немецких денег, которые поступали из Берлина через банк «Дисконто Гезелшафт» на «Ниа-банк» в Стокгольме, а оттуда на Сибирский банк в Петрограде, где в данный момент на счете имеется более двух миллионов рублей. Кроме того, военная цензура обнаружила постоянный обмен телеграммами между немецкими и большевистскими агентами».

На следующий день газеты писали:

«Ленин — предатель. Получал деньги от немцев через некоего Ганецкого в Стокгольме. Они переводились из «Ниа-банка» в Сибирский банк».

Это известие вызвало огромное возмущение. Гнев обратился против революционеров и их лозунгов. Керенский, вернувшись из поездки на фронт, приказал немедленно задержать Ленина, Каменева, Зиновьева и Суменсон. Редакция «Правды» была закрыта.