«13 (26) июля. За последние дни нехорошие сведения идут с Юго-Западного фронта. После нашего наступления у Галича многие части, насквозь зараженные подлым пораженческим учением, не только отказывались идти вперед, но в некоторых местах отошли в тыл даже не под давлением противника. Пользуясь этим благоприятным для себя обстоятельством, германцы и австрийцы даже небольшими силами произвели прорыв в южной Галиции, что может заставить весь юго-западный фронт отойти на восток. Просто позор и отчаяние! Сегодня наконец объявление Временным правительством, что на театре военных действий вводится смертная казнь против лиц, изобличенных в государственной измене. Лишь бы принятие этой меры не явилось запоздалым».

День спустя, в августе (по русскому календарю еще июль), в дневнике появляется любопытная запись бывшего царя. Николай озабоченно заносит в дневник:

«25 июля. Сформировано новое Временное правительство под председательством Керенского. Остается ждать, проявит ли он большую хватку, чем его предшественник. Его неотложные задачи — восстановить дисциплину в армии, вернуть боевой дух и навести порядок внутри страны».

Чувствуется, что Николай не настроен против новых правителей, во всяком случае, не выражает этого; ни слова критики или упрека по поводу его собственного положения; видимо, он давно уже со всем смирился. По поводу третьей годовщины объявления войны Германией в августе Николай записывает:

«Сегодня три года с тех пор, как Германия объявила нам войну. Мне кажется, за эти три года я прожил целую жизнь! Господи, приди нам на помощь и спаси Россию!». После этой фразы в дневнике нарисован крест.

Между тем уже принято решение о переезде царской семьи. Оба главных союзника России — Франция и Англия — более не считают себя друзьями бывшего царя и его семьи.

Нетрудно было предсказать, как воспримут в Лондоне такое письмо — демарша в Париже не последовало. Значит, и Франция отпадает — во всяком случае, Англия в этом направлении ничего не предпринимает.

Тогдашний премьер-министр Ллойд Джордж, который некоторое время спустя в палате общин потребовал бросить на произвол судьбы сражавшуюся против Ленина белую армию, когда она уже стояла у ворот Москвы[135] («Вы что, хотите снова иметь сильную Россию?»), — этот самый Ллойд Джордж энергично настаивает на том, чтобы не допускать царскую семью на британскую землю.

Под давлением своего премьера и других подобных политиков и дипломатов король Георг, любимый кузен Николая («Джорджи»), вынужден продиктовать своему секретарю письмо британскому министру иностранных дел: «Его Королевское Величество может лишь довести до Вашего сведения свое сомнение в целесообразности, с учетом трудностей переезда, предоставления здесь возможности проживания русской императорской фамилии…».

Если английский король боялся утратить свою популярность из-за критики слева, то Ллойд Джордж руководствовался враждебными чувствами. «Российская империя — это неспособный к плаванию корабль», — говорил он (вопреки реальности). «Каркас прогнил, и команда не лучше. Капитан мог ставить паруса только в штиль… А царь был всего лишь короной без головы», — завершил он свою оценку. Позднее, после убийства царской семьи, от холодно писал: «За эту трагедию наша страна не может нести ответственности».

Примечательна совершенно противоположная оценка России тогда еще молодым Уинстоном Черчиллем, который в годы войны сменил лорда Маунтбэттена (из-за его немецкой фамилии Баттенберг!) в качестве первого морского лорда (морского министра)[136]. Он тоже предоставлял Россию в корабельных образах:

«Трагедия состояла в том, что русский корабль затонул, когда гавань уже была видна. Русская армия в первой мировой войне проявила уникальную способность — в кратких промежутках между боями она полностью восстанавливала свою боевую мощь. Расстояния, обстоятельства — кто бы мог это исправить? Заслуги царя оценены недостаточно. Как бы его ни критиковали, кто еще на его месте сделал бы лучше?».

Николай и его семья 30 июля 1917 года узнали, что на следующий день им предстоит отъезд. «По соображениям безопасности», — как им сказали. Но не в Англию, а в неназванное место России. Ехать четыре-пять дней, и следует брать теплые вещи. Николай все понял. Согласно мемуарам Керенского, он сам сообщил бывшему царю о предстоящем переезде. Если верить Николаю, который постоянно отмечал в дневнике все посещения Керенского и разговоры с ним, было вовсе не так (очевидно, Керенский не нашел смелости), а узнал царь об этом от графа Бенкендорфа, которого Керенский вызывал к себе. Как следует из письма Николая к сестре Ксении, он много раз пытался выпросить у Керенского разрешение на переезд в Крым.

Вечером в день отъезда Керенский разрешил великому князю Михаилу попрощаться с братом. «Я обязан был присутствовать при этом разговоре, было крайне неприятно, но таков был мой долг», — пишет Керенский в своих воспоминаниях, не объясняя, в чем заключался его долг.

Николай записал в дневнике: «После обеда ждали, когда нам сообщат время отъезда, которое многократно переносилось. Вдруг вошел Керенский и сказал, что приезжает Миша. Около 10.30 действительно появился наш дорогой Миша и вошел вместе с Керенским и комендантом. Мы были вне себя от счастья, что свиделись, но очень неудобно было разговаривать в присутствии посторонних…»[137].

У братьев в глазах стояли слезы. Ни слова о том, что Михаил своим отказом занять трон положил конец династии Романовых. Оба были счастливы, что встретились после долгого перерыва, и оба, возможно, понимали, что видятся в последний раз.

Через несколько минут Керенский прерывает свидание. «Крайне сожалею, но у меня больше нет времени». Действительно, к шести утра семья, не ложившаяся всю ночь, с маленькой группой сопровождающих села в поезд. Было уже 1 (14) августа 1917 года.

Они направляются в Тобольск — в Сибирь.

Поезд идет несколько дней, прежде чем семья, немногие сопровождающие и многочисленная охрана сходят с него в ожидании парохода. Окна поезда закрашены, чтобы любопытствующие не могли увидеть бывшего царя и не допустить демонстраций за и против монархии. Семья, черпая силы в своей сплоченности, ехала навстречу неизвестной судьбе.

Так же, как Александра (из-за недальновидности или упрямства) отклонила предложение Родзянко выехать в Могилев, подальше от петроградских повстанцев и их Совета[138], Николай не поступился своими принципами, когда представилась подобная возможность: генерал Маннергейм, ставший губернатором Финляндии, предложил вывезти его из Царского Села прямо в Финляндию, в обход опасного Петрограда, если Николай готов признать автономию финских территорий, в противном случае его присутствие может вызвать волнения[139]. Но Николай не согласился: как бывший царь он считал, что не может отдавать территорию