С утра до вечера Косичка бегал за гусями и собирал, а то и дёргал перья, варил клей, от которого не раз приходилось кромсать слипшиеся лохмы, и плёл корзину, такую огромную, что умещался в ней целиком. Потом перья пылились на дороге, клей буграми застыл на стенках котелка, корзину продали. Всё ушло, лишь вдохновение, ласковое и безмятежное, осталось с Липкудом на всю жизнь. Он не переставал мечтать и тем был счастлив.

Жался к ногам сонный вереск, дыхание ночи расстилалось туманом, запад заживлял оставленный солнцем порез. Липкуд с любовь оглядел простор и запел протяжно, волнительно, с придыханием:

Липкуд замолк и продолжил идти в абсолютном молчании. Слова могли спугнуть воцарившийся в душе покой. Элла взяла его за руку. От ледяной ладошки по спине прошла дрожь, но Липкуд в эту минуту был столь распахнут миру, что не пожалел для неё тепла. Так они и шли против стылого ветра, объятые песней, согретые надеждой.

Косичка отродясь не знал, сколько ему лет. Это дело порченых — года считать. Для него возраста было всего четыре. Один обозначался голым подбородком, второй начинался с первой бородёнкой, с третьим приходила седина, а четвёртый венчали глазные бельма. У Липкуда только-только появились волоски над верхней губой. Он был молод и неутомим. Прошёл множество дорог, но не устал. Спел тысячи баллад, но не утратил звонкость голоса. Терзался от голода и нищеты, однако, не перестал любить жизнь.

— Когда зайдём в город, даже рот не раскрывай, поняла?

— Почему?

— Схватят и язык тебе вырвут. Ты порченая, а порченым говорить не положено. Я ужасно добрый, так и быть, никому не скажу. Но и ты смотри, не выдай себя. На все мои слова кивай, если спросят, поняла?

Элла кивнула. Помолчала немного, потом сказала:

— У тебя красивый голос. Я летела вместе с ним.

— А у тебя голос такой, как будто ты всё время заикаешься.

— Мне холодно.

— Холодно, холодно! Вот же заладила!

Липкуд с неохотой распахнул кафтан, в котором поместилось бы ещё двое, укутал и приобнял Эллу. Идти стало неудобно, зато девчонка пригрелась и притихла. Сиамскими близнецами они добрели до главных ворот и двинулись в сторону питейного дома.

В нос ударил умопомрачительный запах жареного мяса с луком и дымный аромат овсяных лепёшек. Тишина сменилась бойкими криками торговцев, визгом ребятишек, скворчанием жира на углях, чавканьем, чмоканьем, звоном.

Славный город Папария сверкал разноцветьем огней. Казалось, в небе над ним кто-то проделал дыру, и оттуда высыпалась целая куча звёзд. Люди поймали их, закатали в банки и выставили у домов. Улицы были тёплыми, уютными и праздничными. Мерно таяли за цветным стеклом свечи. Как и всегда перед затмением, горожане жгли их ночь напролёт. При свете ламп гуляли, торговали, шумно ссорились. Они выспятся после — в чернодень, а пока в городе бурлила жизнь.

Липкуд и Элла влились в шумный поток и без труда пробрались к большому зданию из желтоватого камня с чудными окнами в виде виноградных гроздей. Крошечные круглые стёкла разных оттенков синего лепились друг к другу, следуя задумке неизвестного мастера. А над ними зеленели настоящие лозы. Усики цеплялись за трещинки и шероховатости кладки, тянулись к самой крыше, увивали прямоугольные колонны возле крыльца.

Липкуд толкнул входную дверь и вошёл. Внутри было жарко и дымно. В воздухе повис кислый запах пива. Стояли в три ряда выскобленные столы. Впереди терялась в темноте лестница, ведущая на второй этаж. Там обыкновенно ночевали заезжие или совсем уж пьяные, если имелась в кармане деньга.

Липкуд окинул залу с видом знатока. Заприметил пару-тройку явных пройдох, проигнорировал пропойц и отыскал глазами нужного человека. Старина Гвен ничуть не изменился. Всё такой же лысый и важный. Он стоял за стойкой и скучающим взглядом изучал новых постояльцев. Липкуд выдохнул и потащил девчонку к нему. Он уже начал сомневаться, поэтому стоило поспешить. Гвен брал дорого, но работал хорошо. У него были налажены связи по всему городу, и с богатенькими он частенько кумекал. Если бы Липкуд взялся самолично торговать девчонкой на улице, все бы только у виска крутили. А вот старина Гвен мог продать её за большие деньги. И отсыпать приличную сумму Липкуду. С такой мыслью Косичка подошёл к стойке.

Нико не мог выбраться из Унья-Паньи долгую половину трида. Море штормило каждый день. Ливни обрушились на Намул, точно проклятье. Бешеный ветер срывал фонарики и палатки. Улицы блестели от воды и битого стекла.

И вот, наконец, прояснилось.

Всюду люди. Суетливые, кричащие. Матросы в желтоватой одежде из просмолённой ткани, шумные торговцы — любители азартных споров, мальчишки, не отводящие глаз от клеток с диковинными птицами и зверями. И хотя среди них у Нико не было ни одного знакомца, кроме толстогубого Намада, похожего на раздутую рыбу, он чувствовал себя здесь гораздо уютнее, чем среди аборигенов Таасских островов и вечно весёлых жителей Намула.

На рассвете, незадолго до прибытия в порт Валаара, Нико стоял на палубе и рассасывал лекарство от тошноты. Среди стёртых в порошок растений получалось распробовать мяту, кисло-солёные водоросли и незнакомую пряность. Нико каждое утро съедал по щепотке и ругал себя, что в прошлый раз, разозлившись на родительницу, отказался прихватить мешочек, да так и промучился всё путешествие. Теперь, получив от Намада маленький подарок, он был от души благодарен.

Туман медленно, неохотно растворялся в дневном свете. На горизонте появилась полоса белых скал. Точно громады айсбергов они нависали над мутными серо-синими водами Медвежьего моря. Кое-где на ломаных вершинах бурела трава. Нико вглядывался в горизонт с волнением и тревогой. Сотни историй о Большой косе он слышал из уст Такалама. И всё же красноречие прималя сильно уступало реальности. В памяти сами собой появились строки из песни о Большой косе: