— Пойду я дальше, — сказал он, — Мёртвая зовёт. Только и сказать зашёл, что дорогу можно рубить новую на болотах. И вы все не бойтесь. Упокою я её. И не будет никаких вам проклятий. Только смотрите! Не трогайте ни её, ни меня, не то к вам прицепится!

Все расступились, когда он, чертыхаясь про себя, побрёл к выходу. У порога обернулся.

— Слышь, Гвен! Поесть мне собери в дорогу. Вдруг помру. Не упокою её тогда.

— Ишь чего! Проваливай отсюда!

— Да ты мне на пол кинь! Я подберу! Она ж кровь мою пьёт, сил нету!

Хозяин поглядел на остальных, ища поддержки.

— Дай ты ему! — всполошился старик, укравший у Совихи фартук. — И побольше дай! Пусть далеко уходит! Помрёт ещё где у околицы, а эта к нам липнуть будет!

Гвен вышел из-за прилавка и похромал к складу. Левая нога у него была короче правой. Через минуту он вернулся и бросил перед Липкудом мешок со съестным.

— На вот. И проваливай! Не вздумай ещё сюда приходить!

— Так и знай — уберёг ты себя от проклятья! — воскликнул Косичка и, подхватив еду, вышел за дверь.

Пришлось покинуть город и искать укрытие в вересковой пустоши. Остался позади весёлый шум, звуки музыки, топот. Липкуд оглянулся. За спиной мерцали оброненные небом звёзды — разноцветные фонари Папарии. Он вздохнул, сочинил ругательный стишок и тут же забыл о неудаче. Разжившись хворостом, скитальцы жгли костёр на дне оврага. Девочка крутилась возле огня, подставляя пламени, то худенькую спину, то ладошки. Ветра в низине почти не было, но она всё равно мёрзла.

— Хорошо, что я тебя не продал, — пробормотал Липкуд. — Только что понял. Сама судьба меня спасла.

— Как это? — спросила девочка.

— А так. Жизнь у певунов такая. Есть у нас разные всякие правила, по которым мы живём. И если я вдруг сделаю что-нибудь не по ним, то умру. Нельзя мне много денег иметь. Только монетку или две. На один ужин всего. Чтобы впустили куда-нибудь на постоялый двор. А там уж язык мне заработает и на постель, и на кисель. А если я буду богатый — прибьют. Схватят и прибьют. Любой певун жив потому, что нищий. Брать у него нечего, кроме историй. И все это знают. И не трогают нас за это. А если бы я Гвену тебя продал, он бы каждому растрепал, сколько у меня деньжищ. И уж в первом уголочке получил бы я по почке. Ножом. Так бы и помер.

Элла округлила глаза. Вряд ли она что-нибудь поняла. Липкуд выругался на себя за то, что хорош задним умом, нанизал на веточку кусок сыра и взялся поджаривать. Корочка получалась изумительная. Вкуснее Папарийского сыра с чесноком не было ничего в мире.

Потом они хрустели свежим хлебом и редькой. Жадно грызли бараньи рёбрышки. Глотали воду из ближнего ручейка: лысый жадюга не удосужился дать Липкуду вина для согрева.

Девочка ела всё подряд. Как только Косичка закончил с готовкой и устроился на траве, она без спроса забралась к нему под кафтан и прилипла пиявкой. Разморённый сытным ужином Липкуд не возражал — вместе теплее.

— Ты прямо как саранча, — сказал он, икнув. — Маленькая, а прожорливая.

Элла продолжала деловито обсасывать рёбрышко. Она только сегодня узнала, что на костях бывает мясо. Раньше её кормили, как собаку — одними объедками.

Ближе к затмению Липкуду поплохело, и он не знал, почему. Голова сделалась чугунной, мысли вязкими, липкими — точь-в-точь холодец. Косичка испугался, что Гвен подсыпал в еду отраву, но Элла чувствовала себя хорошо, и это успокаивало.

Надолго останавливаться не стали: пришла пора подумать об убежище. Липкуд помнил, что ближе к пологим западным горам зеленели луга, где до поздней осени стояли омёты. На материке редко случался снег, но прикорм заготавливали почти все. Летом охапкам несли душистую сочную траву, весной и осенью рвали сухостой, зимой потчевали сеном. Немногие решались оставлять скотину снаружи в чернодни. Вдруг скрутится и удушится. Или убежит. Или волк задерёт. А то и шустрый сосед выскочит в самую рань да прирежет кормилицу. Такое бывало не раз, потому затмение приучило хозяев загонять животных в хлева и сараи. Сооружали их по-разному: и вплотную к дому — стена к стене, и в другой части двора. Но тогда объединяли строения глухой деревянной галереей, чтобы в любое время можно было покормить свиней, подкинуть в стойло коровам зелени или соломы, помочь разродиться козе, собрать куриные яйца. В чернодни не было ходу наружу, вот и приходилось делать кой-какие запасы.

Омёты начинали заготавливать только в конце осени, а убирали в середине зимы. Причина крылась в сырости Намула, рождённой обилием озёр, болот и дождей. После ливневых сезонов трава плохо и долго сохла, а чаще прела. Лишь к одиннадцатому триду приходила ветреная прохлада, туманы отступали, и тогда вместо силоса получалось неплохое сено.

Глаза Косички нет-нет и подёргивались дымкой. Кое-как, с помощью Эллы, ему удалось отыскать в темноте омёт. Непослушными пальцами он выдирал пучок за пучком, копая пещеру в мёртвой траве. Когда освободилось достаточно места, с трудом забрался внутрь. Девочка скользнула следом. Липкуд запрятал мешок подальше, чтобы зверьё не почуяло запах еды. Засыпал вход и рухнул без сил. Внутри было тепло. Воздух быстро согрелся от дыхания. Липкуд чувствовал себя пьяным без вина. Он пожаловался Элле на сильную боль в голове. Девочка гладила горячий лоб Косички холодной ладонью. Утирала пот. Он шумно вздохнул и погрузился в тревожный, тёмный сон.

Даже там что-то не давало ему покоя. Проносились вспышками образы. Крутились хороводы бессвязных слов. Резали уши разрозненные звуки. Липкуд ворочался, морщился. Он ни разу не помнил себя больным и не понимал, откуда эта пульсация в висках и подступающая к горлу тошнота. Мерзкие тёплые капли текли по затылку. Косичка взмок. Он успел подумать, что Элла в самом деле заблудшее привидение, пьющее его жизнь. Тьма наваливалась с новой силой. Давила. Сжимала. Вспарывала Липкуда, просачивалась в него. Ему хотелось кричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон.

Элла поднесла к губам мех с водой. Косичка проглотил, сколько смог. Снова впал в беспамятство. Он потерялся во времени. Увяз в топком болоте из незнакомых голосов. Они что-то говорили, но Липкуд не понимал. Он слабо мотал головой. Плакал. Просил, чтобы отстали.

Звуки резко затихли. Косичке показалось, что он падает. Черноту пронзила очередная вспышка-образ: холмы с каменными строениями на вершинах. Липкуд никогда прежде не бывал в этом месте. Он не успел разглядеть мелочи. Картинка схлопнулась, а в голове прокатился каскадом оглушительный рокот: «Идти туда».

Липкуд с криком проснулся. Он тяжело дышал. Элла плакала.

— Ох… Жуть приснилась…

Жар отступил. Боль утихла. Косичка отёр влажные ладони о кафтан, шмыгнул и сказал:

— Пора бы поесть, а?

Девочка тут же замолкла.

— Все время так темно было?

— Нет. Ещё посветлее становилось. А потом опять темно.

— И долго уже?

— Долго.

— Вот тебе и плюшка с маком, — выдохнул удивлённый Липкуд. — Так я что ли весь чернодень проспал? А ты чего ревёшь, саранча? Всё подъела без меня?

Он сунулся к мешку и обнаружил, что Элла и не притронулась к еде. Липкуд ласково ущипнул её за нос. Потом опасливо расковырял дырочку и посмотрел наружу. Вдалеке мерцали весёлые огни Папарии. Затмение закончилось, и люди вышли на улицы.

Косичка разгрёб колкие стебли, вывалился из стога. Следом выползла Элла. Было всё так же темно. Северный ветер с непривычки жёг холодом. Волновались пышные куртины вереска, но в стылом воздухе аромат цветов был почти не слышен.

— Это тебе не шутки — столько дрыхнуть, — пробубнил Липкуд, жуя кусок сыра. — Снилась ещё гадость всякая. Думаешь, это от болота?

— Не знаю, — пожала плечами Элла.

— Наверное, от жижи проклятой заболел. Как бы болячки не пошли по коже. Обмыться надо. Вот рассветёт — схожу постираюсь.

Он-таки не выдержал и отправился полоскать кафтан в ближайшем озерце. Элла снова забралась в сено и уснула. Начинало светать. Липкуд трясся от холода. Руки раскраснелись и болели. Он дышал на них, прижимал к тёплому пузу и прыгал на месте. Потом возвращался к стирке. Струпьев на теле видно не было. Черные пятна, напугавшие Косичку до полусмерти, оказались обычной грязью. В волосах не нашлось ничего, опаснее вшей. Липкуд почти успокоился.