Рассвет полыхнул воспалённым солнцем. Окаймил пологие горы на западе. Вырвал из темноты опушку леса. Обозначил блестящую гладь озёр.

Одёжка мало-помалу сохла, и решено было отправляться в путь. Липкуд рассчитывал к вечеру добраться до деревни и там оставить Эллу. Не продать, а наврать, что это его сестра, и отдать в помощницы кому-нибудь, кто подобрее. Или отпустить на все четыре стороны.

Девочка претила правилам певуна. Липкуд клялся жить одним днём. Не задерживаться надолго даже в хорошем месте, не иметь много денег и не водить за собой хвостов, людей то есть. В груди неприятно тянуло, но Косичка убеждал себя, что Элле нечего делать рядом с ним.

Раскинулось кругом розовое море. Липкуд шёл на юг, утопая по щиколотку, а то и по пояс в цветочных волнах, изредка перемежавшихся с зеленью. Он насвистывал простенькую мелодию, оборачивался и подгонял Эллу. Утро стирало воспоминания о сне. Вымывало мутные картины медовыми лучами.

Косичка бодро шагал, расставив руки в стороны, чтобы ветру легче было сушить кафтан. И тут словно огромный невидимый хлыст ударил степь. Трава примялась. Среди вересковых шапок обозначилась узкая тропа. Липкуд отшатнулся. Элла прижалась к нему. Утоптанная полоса начиналась прямо у ног и заворачивала на запад. Свист ветра прорезал уши, и Косичка снова услышал едва различимое: «Идти туда».

Он переглянулся с девочкой. Схватил её за руку и побежал прочь от полосы. Новый удар взрезал воздух. Косичка вздрогнул и остановился. Вторая тропа легла у ног, ушла вправо и объединилась с первой.

— Кшы! Кшы отсюда, призраки! Кшы! Отцепитесь! — Липкуд замахал руками. — И чего я полез в это проклятое болото?! Да чего я туда полез-то!

Он отбежал снова. Третья волна ударила в грудь. Глаза косички расширились. Он замер на мгновение. Потом отчаянно завопил:

— Не пойду! Не пойду! Ни за что! На кладбище шаманское не сунусь! Не сунусь я туда!

Он вмиг понял, какое место показывала ночная картина. Это были не холмы, а курганы с навершиями, где в ящиках высоко над землёй покоились тела колдунов. В Папарии и ближних деревнях о воздушных могилах знал любой непослушный ребятёнок. Раз в год местное дурачьё даже проводило обряд смелости: молодые парни собирались толпой и ходили на кладбище шаманов. Вроде бы никто так и не решился дойти до конца. Потому как ни одного амулета оттуда не принесли. Липкуд не позарился был на колдовское добро, даже будь у них ящики из золота. От требований призраков волосы на теле встали дыбом. А вот невидимый хлыст Косичку не испугал. Да и голос во второй раз не показался таким жутким. Элла так вообще ничего не слышала. Но вся дрожала, глядя на травяную дорогу.

— Чего это мне туда идти? Упокаивать вас всех что ли? А не помрёте во второй раз от наглости такой?

Ветер настойчиво дул в спину. Почти толкал.

— Ты с кем разговариваешь? — шепнула Элла.

— С шаманами проклятыми, — зло сплюнул Косичка. — В гости зовут!

— З-зачем?

— Костяшки в ящиках уложить поудобней просят!

Делать было нечего. Спорить с колдунами Липкуд не решился. И хотя мурашки по спине плясали в два слоя, он развернулся и решительно зашагал в сторону пологих гор. Девочка съёжилась, но без заминки последовала за ним. Косичка не переставал ругаться. Отборная брань, особенно та, что выходила в рифму, прибавляла храбрости.

Призраки успокоились. Траву больше не мяли, путь не показывали. Но Липкуд примерную дорогу и без них знал, хотя не бывал ни разу в той стороне.

В Папарии про это место пели так:

Под землёй холодно и сыро. Сотни луковиц пустили корни. Влажные, разделённые на мириады ворсинок, они впитывали Астре и поднимали по стеблям, чтобы напоить распустившиеся розовые венчики.

Нет рук, нет культей, нет преград.

Больше не калека. Не безногий уродец. Не порченый. Не чьё-то бремя.

Просто вода.

Сок в тончайших прожилках лепестков, просвеченный солнцем, иссушенный ветром, испарённый теплом — вот кто он теперь.

Астре был всюду. Растворялся в каплях на дне глиняного колодца среди крупинок песка. Тёк подземной рекой в недрах почвы. Терялся среди туманов, пришедших под утро со стороны моря. Блестел росой на ветках шалаша и бурой гриве травинок. Поднимался к далёким облакам и взирал с высоты на алую в лучах рассвета пустыню.

Где-то там шла Сиина. Несла на спине Тили. Вела за руку Бусинку.

Астре ощущал прикосновение ткани её платья. Цветы клонились к сестре. Грубая материя царапала лепестки. Пыльные ботинки мяли венчики. Астре вдавливался в песок.

Он стал влагой на щеках Сиины. Солёной и горькой. Переплетённой с болью. Сколько тяжёлых чувств! Мальвии трепетали от расходившихся вокруг волн отчаяния.

«Не надо».

Астре ласкал руку Бусинки. Касался её нежными цветами.

«Не надо, не плачь».

Цеплялся за подол Сиины.

«Не кори себя ни в чём».

Шептал влажным ветром, развевая пряди соломенных волос.

«Не кори, слышишь?»

Катился слезами и замирал на ресницах Тили.

«Будь сильным, братишка. Они не должны видеть тебя таким».

Астре неотступно следовал за семьёй. Влагой под подошвами от раздавленных цветов. Нектаром вдоль рукавов. Крошечной каплей в брюшке мухи, напившейся из венчика мальвии и теперь сидевшей на платке Сиины.

Астре хотел остаться рядом и окружить детей водой. Впитаться в поры на их коже. Разбавить густую кровь. Сиина, Тили и Бусинка никогда больше не будут страдать от жажды. Астре не позволит.

Но живая Хассишан скоро закончилась, и он закончился вместе с ней. Натянулись до предела невидимые нити, удерживавшие Астре. Он пытался оборвать их, но без толку. Ветер не нёс его дальше цветочного поля. Брат и сёстры отдалялись. Становились крупинками на фоне пустоши. Астре вился за ними тонкими усиками, пытался догнать туманом. Но даже муха, выпившая его, не полетела за Сииной. Она уселась на лепесток, потирая лапки. В фасеточных глазах сотню раз отразились силуэты далеко ушедших людей.

Астре метался от одного края оазиса к другому, не понимая, что его держит. Пока не добрался до собственного неподвижно лежащего тела.

Муха опустилась на холодную щёку. Здесь удобно. Мягкие волоски почти не мешают передвигаться. И не сдувает тёплый ветер из ноздрей.