Марина молчала. Моторы набирали силу, винты с басов постепенно поднимались выше, становились звонкими и вибрирующими, машина стремилась побыстрее подняться над землей и потом, словно сбросив с себя тяжелую ношу, спешила вдогонку за ночью.

Жаль, что Марина не видела Павла, не могла обнять взглядом его сосредоточенное, в плотном, прилегающем шлемофоне лицо, увидеть сжатые и напряженные губы. Она сидела на заднем сиденье, в отсеке стрелка-радиста, спиной к своему любимому. Перед глазами плыло шальное одинокое облачко, еще дальше клубились черные валуны туч, а под ними, словно лужа крови, — длинная полоса багряного рассвета.

Фронт все ближе. Марина угадывала его по тому, как нервно вибрировал самолет, как заметно рассветало и в кабине становилось даже просторнее. Уже совсем отчетливо вырисовывался крупнокалиберный пулемет, оружие могучее и надежное, особенно в ее, Марининых, руках.

Как тяжело было в училище в первый раз сесть в самолет, а потом — держись за ручки и целься, чтобы не промазать, чтобы срезать беспощадной очередью фашистского коршуна.

Не получалось у нее сначала. Никак не могла научиться прицеливаться в полете: мушка все время сбивалась, и пули «разлетались, как мухи» — так говорил их лихой, латаный-перелатаный на всех госпитальных столах инструктор Гук. Он чем-то напоминал ей старшину из госпитальной каптерки. У низкорослого, похожего на мальчишку Гука были рыжие брови, широкий утиный нос и веселые, задорные глаза. Подбивал было к Марине клинья, но, когда однажды увидел, как ее глаза сверкнули недобрым огнем, перевел дело в шутку. Зато обещал сделать из нее настоящего бойца-снайпера. Научил тому, что сам умел. Орден Красной Заезды, две боевые медали — разве мало за один год? Правда, не летчик она, но когда-нибудь научится летать. К этой профессии у нее особое отношение, благодаря ей снова встретились с Павлом. Он так и сказал ей при встрече: «Когда услышал, что летчик Донцова бьет фашистов в хвост и в гриву, сразу понял: это моя женушка, у нее такой характер».

А потом Марина узнала, что он улетает. Ему предстояло трудное задание — лететь в глубокий немецкий тыл. Говорил что-то о Гельмуте, о замаскированных вражеских объектах. Марина плохо вникала в смысл его слов. Сердце у нее щемило, было до боли обидно, что в этих его рассказах не нашлось места для нее. И вдруг ей показалось, что она все поняла, и сразу отлегло от сердца. Конечно же, он просто боится, боится за нее, за ее жизнь. «Только-то и всего?» — спросила она с легким разочарованием и поднялась с теплой, разомлевшей земли. «Не хочу, — отрезал Павел, — чтобы ты была со мной, потому что…» — «Что?» — вырвалось у Марины. «Гельмута нет, и если ты еще… Нет, нет, буду летать без тебя. Возьму какого-нибудь парня». Он говорил быстро, напористо, убеждал ее, убеждал самого себя, а она спокойно посмотрела в глаза мужу, и в ее взгляде он прочитал твердое решение. Не нужно было больше слов. Марина знала, что будет так, как она скажет.

Позже, когда Павел Донцов приехал за Мариной, чтобы забрать ее к себе, все быстро и просто уладилось. Обошлось без лишней волокиты. И назначили Марину при ее законном муже стрелком-радистом на грозной машине, которую немцы величали не иначе как «черная смерть». Наверное, лучшим в мире стрелком-радистом стала Марина Донцова. Еще бы! Предана своему командиру, сообразительная, глазастая, владеет оружием безупречно.

«Тыл у вас обеспечен, товарищ комэск, — как бы в шутку и вроде не совсем в шутку заявила Марина мужу при первом вылете, когда выполняли контрольную «коробочку» над аэродромом. — Но знайте, товарищ майор, что все сбитые «мессеры» записываются на мой счет. На счет ефрейтора Донцовой. И прошу впредь родственных отношений на службе не проявлять!»

Нежно, растроганно смотрела Марина на своего Павлика, на свою утраченную, выстраданную и вновь обретенную любовь. Смотрела теплым розовым утром, когда шли по аэродромному полю. Смотрела на него в офицерской землянке, где и ей, поскольку законная офицерская жена, разрешалось сидеть в компании других офицеров. Могла часами не спать ночью, когда Павел, уставший, расслабленный, видел седьмой сон, а она не смыкала глаз до утра, глядела на его резко обозначившиеся упрямые черточки возле губ, на черную прядь волос, на запавшие щеки. Неужели все это она могла потерять навсегда? И остаться на долгие годы, на долгие ночи и дни без его улыбки, без его шуток?

…Летели вдвоем, в своей «тридцатке», тонко дребезжащей от гула моторов, но надежной, как сама земля. Летели на эти неизвестные объекты. В прошлый раз из-за плохой видимости пришлось повернуть обратно. Сегодня солнце ослепительно сияло.

Летели вместе по точно установленной трассе в глубокий тыл врага. Внизу — поросшие лесами возвышенности, серебристые ленты рек, обнаженные струны автострад, аккуратные, будто игрушечные, деревеньки, лоскуты полей, черные пласты лесных массивов. Внизу немецкая земля, немецкие дороги, немецкая страна. С востока горячей лавиной накатываются сюда фронты, Дождалась, Германия! От алчности обезумела, ослепла. Всего тебе было мало, тянула скот, машины, лес, фураж, камень, чернозем и людей, людей, людей… Многие здесь нашли себе могилу, а кто не могилу, тот унесся смертным дымом лагерных печей в небо.

Марина увидела внизу заводские строения, за ними угадывались кварталы большого города, и руки ее невольно сжали пулемет. Подумала: они с Павликом уже там, куда скоро придет наша армия, в самом сердце фашистского рейха, над его черными дымами, над затаившимися в убежищах гауляйтерами, шуцманами, фельджандармами, над казармами, скрывающими в своем нутре тысячи убийц, над канцеляриями, где хранятся списки свезенных со всей Европы рабов. Они летели над страхом, над злобой, над миром обреченности. И эта мысль наполнила ее чувством гордости. Подумать только! Марина Байрак из села Жабянцы, из глухого полесского края, сидит в несущейся в потоках солнечного света машине, и никто не может ее остановить. Это вам, господин фельджандарм, не девушка с узелком в руках, закутанная в мамин платок деревенщина, которая с подругой ползимы просидела, прячась от дюдоловов, в сыром подвале, и, может, сидела бы там до своей гибели, если бы партизаны не сожгли полицейскую управу со всеми ее списками, именами, приказами, угрозами. Сидит теперь в кабине стрелок-радист Марина Донцова, сидит, положив спокойно руки на пулемет, изредка поглядывая на шкалу рации, на огоньки настройки, и знает она — и весь мир, может быть, знает, — что послала ее родная страна, послали ее люди, которых она так преданно любит.

Донцов повел машину ниже. Марине показалось, что он словно присматривает себе место для посадки. Видела, как по квадратам полей, по лесистым оврагам стремительно неслась, извиваясь и подпрыгивая, тень их могучего «ила». Летели быстро, неудержимо, а тень догоняла их, тень словно утюжила чужую землю с ее домами, улицами, кирхами.

Тут и началось.

— Марина, приготовься! — приказал по рации Донцов. — Выходим на объект.

Не успел договорить, как на зеленом полотне леса расцвел серый бутон. И мгновенно под крыльями штурмовика затанцевали, заклубились разрывы.

Их неожиданно ударило, и самолет глубоко осел в воздушную яму. Павел понял, что снаряд разорвался совсем рядом. Но крылья держатся, мотор работает. Только смрад в кабине, что-то горячее бьет по ногам… Марина!..

Он накренил машину на левое крыло, и в то же мгновение ее сотряс тяжелый удар сверху. Мотор заглох, стало тихо, только внизу под ними свистел ветер и горячее масло заливало ноги. В рации послышался треск, а затем тихий, протяжный жалобный стон. Марина как будто плакала от боли, жаловалась ему.

Он ввел машину в пике и тут же с радостью отметил, что мотор опять работает. Захлебываясь, дергаясь, тот тянул самолет над горами. Словно какие-то новые отчаянные силы проснулись в нем, не давали упасть самолету в пропасть.

— Марина, слышишь?.. — кричал по рации Павел. Долго не отзывалась, потом он услышал вялый, будто сонный, голос: